Запах корицы и подгоревших цитрусовых доносился до моей спальни еще до звонка, звонившего на завтрак, настолько сильный, что казалось, будто кухонное заклинание снова сработало раньше времени. К тому времени, как кто-нибудь садился за стол, выпечка либо была сырой внутри, либо настолько твердой, что могла бы ранить придворного, но мой желудок все равно сжимался от надежды, потому что, видимо, ему было все равно, чему учиться на собственном опыте.
Я поправила подол своей юбки «Рейвенрест» и наклонилась к зеркалу. Очарование расплылось под моими пальцами знакомыми слоями, сначала теплыми, а затем слегка прохладными на коже, пока звездный коричневый цвет переходил в зеленый, а красный, медный и расплавленный золотой оттенки моих волос смягчались, превращаясь в натуральный рыжий. Кончики моих ушей округлились под свободными прядями, обрамляющими лицо, клыки притупились, и слабое летнее сияние под кожей отступило, пока девушка, смотрящая на меня в ответ, не смогла пройти под флуоресцентными лампами, не вызвав вопросов.
Она не выглядела невзрачной. Мать, вероятно, восприняла бы невзрачность как личное оскорбление нескольких поколений целенаправленного разведения. Она выглядела как человек, что было необычно: веснушки на переносице, яркие, но обычные зеленые глаза и волосы, словно доставшиеся ей от какой-нибудь далекой бабушки, а не от рода, который иногда поджигал мебель. Я поправил полусобранный узел на затылке и остановился, положив руку у левого уха, вспоминая, как Кэсси смотрела сквозь лобовое стекло, когда почти месяц назад на парковке вспыхнул волшебный блеск.
Она больше не спрашивала о контактах, но в течение последующих недель наблюдала за мной всякий раз, когда солнечный свет падал мне на лицо, когда я наклонялся над отражающим столом или когда стекло кабинета предоставляло ей второй ракурс. Она никогда не смотрела достаточно долго, чтобы я мог ее обвинить. Кэсси понимала, что такое правдоподобное отрицание, так же хорошо, как генералы понимают местность, и четыре недели совместной работы дали ей слишком много возможностей для практики.
Наша презентация была завтра утром. Мы занимали библиотечные столы, пустые аудитории и одну и ту же читальную комнату, пока вид её медово-русого хвостика, склонившегося над ноутбуком, не стал частью самого проекта. Она знала, что я пропускала поля для цитирования до самого конца, потому что остановка на их форматирование отвлекала меня, а я знала, что она переписывала переходы всякий раз, когда чувствовала тревогу, потому что контролировать порядок предложений было проще, чем контролировать что-либо ещё. Она хранила запасные ручки в переднем кармане сумки и постоянно забывала зарядное устройство для ноутбука, поэтому я, не подумав, взяла с собой дополнительное. Это осознание так меня разозлило, что я чуть было не достала его обратно, хотя и оставила на месте, потому что мелочность работала только тогда, когда не ставила под угрозу мою оценку.
«Мира».
Голос матери пронесся по коридору с точностью скользящего лезвия. Она не кричала, потому что крик внушал сомнение в том, что комната подчинится. Я застегнул пиджак, натянул туфли и, следуя запаху подгоревшего завтрака, направился к арке столовой.
Мать стояла у длинного стола с открытым свитком в руках. В нескольких шагах позади нее ждали два придворных в строгих утренних шелковых платьях, с тщательно отрешенными лицами и вниманием, сосредоточенным абсолютно на всем. Казалось, утро само собой распорядилось вокруг нее, а не застало врасплох. Золотая нить обрамляла манжеты ее светлого платья, ее темно-рыжие волосы ниспадали гладкими волнами на одно плечо, а янтарные камни на шее отражали свет, не видя ни одной застежки. Чашка чая дымилась у ее локтя, а нетронутые пирожные рядом говорили о том, что у нее инстинкты выживания развиты лучше, чем у меня.
«Вы будете дома к пяти», — сказала она.
Я остановилась, обхватив одной рукой резной край арки. «У меня планы после школы».
«Сегодня вечером состоится торжественный ужин, посвященный обсуждению различных сезонов. Осенняя делегация прибудет до наступления сумерек».
Мои пальцы крепче сжали дерево. «С каких это пор?»
«Дата была согласована шесть месяцев назад».
«С каких это пор от меня ожидали присутствия?»
Мать подняла взгляд от свитка. «С тех пор, как ты родилась в этой семье».
Один из придворных опустил взгляд на мозаичный пол с серьезным сосредоточением ученого, обнаружившего плитку. Я сдержал желание спросить, нашел ли он там что-нибудь интересное, и вместо этого сосредоточил свое внимание на матери.
«Завтра у нас презентация по истории, — сказала я. — Мы с Кэсси должны закончить после уроков».
«Затем закончить до пяти».
«Занятия заканчиваются после трёх часов».
«Приведите её сюда».
Ответ пришёл так легко, что мне понадобилась секунда, чтобы его понять. «Кэсси — человек».
"Да."
«Она не сможет присутствовать во время прибытия делегатов осенью».
«Я не предлагала сажать её между лордом Уизербейном и послом из Брайар Марчес». Мать передала свиток ближайшему придворному, и оба поклонились, прежде чем удалиться в западный холл. Она подождала, пока их шаги не стихнут, прежде чем взять чай. «У вас есть люкс. Полагаю, в нём достаточно мебели для двух школьниц и исторического проекта».
«Проблема не в мебели».
«Тогда, возможно, вам следует более четко сформулировать проблему».
Она медленно сделала глоток, не отрывая от меня взгляда. Мама никогда не пила чай небрежно. В ее руках даже глоток становился паузой, которую она предпочитала заполнить кому-то другому.
«Придётся спрятать половину Эмберхолла, — сказал я. — Домохозяйства узнают, что она здесь. Двор тоже узнает, а вы прекрасно знаете, что происходит, когда придворные аристократы находят что-то незнакомое и уязвимое».
«Мисс Фэрборн не производит на меня впечатления особенно уязвимой личности».
«Вы её никогда не встречали».
«Нет», — сказала мама, поставив чашку. — «Я слышала о ней лишь достаточно, чтобы знать, что она обладает необычайным талантом привлекать ваше внимание».
Жар коснулся кончиков моих накрашенных ушей. «Она — мой партнёр по проекту».
«Вы уже об этом упомянули».
«В этом и заключается всё объяснение».
«Я его не запрашивал».
Ближайший настенный светильник вспыхнул, золотистое пламя поднялось на отполированном камне. Я посмотрела на него раньше, чем мама успела, и заставила себя подавить неутолимый жар под кожей, пока пламя не вернулось к своей обычной форме, но ее взгляд все равно переместился с светильника на мое лицо.
«Сегодня вечером ты будешь сидеть рядом с Зиреллой», — сказала она. «Золотистое вечернее платье отглажено. Селена позаботилась о подгонке».
«На мне нет золота».
«Вы представляете лето».
«Я представляю лето каждый раз, когда вхожу в комнату».
«Только не с таким лицом».
Ее взгляд скользнул по роскоши, и прохладное давление на моей коже внезапно стало тяжелее; каждую смягченную черту она могла бы легко снять, просто назвав ее. Мать обошла стол и остановилась передо мной, поправив двумя пальцами край воротника моего пиджака. Прикосновение было настолько нежным, что сопротивление выглядело бы по-детски, и настолько нарочитым, что подчинение ощущалось бы хуже.
«Вы принесли скрытую историю в человеческую школу», — сказала она.
Моя сумка стояла на стуле в спальне, но я чувствовала тяжесть запретного тома, словно он все еще прижимался к моим ребрам. Кэсси переписала нужные ей отрывки несколько недель назад, и я больше не брала его в Рейвенрест, но молчание матери следовало за книгой точнее, чем любой охранник.
«Это никак не связано с ужином».
«Это напрямую связано с твоим возражением», — мама разгладила складку на моем плече. — «Ты готова показывать мисс Фэрборн частички нашего мира, когда контролируешь то, что она видит. Но как только кто-то другой предлагает ей переступить порог, ты начинаешь беспокоиться о приличиях».
«Меня беспокоит, чтобы она уехала целой и невредимой».
«Тогда держи её поближе».
Этот ответ пробудил во мне холодок под грудной клеткой. Мать заправила выбившуюся прядь рыжих волос за мое округлое ухо, ее кончики пальцев задержались там на мгновение, касаясь лжи, а не того, что скрывалось под ней.
«Пять ровно», — сказала она.
«Я тебя услышал».
«Проблема со слухом никогда не возникала».
Я отступила назад, прежде чем она успела что-либо еще поправить. «Почему, Зирелла?»
Мать опустила руку. «Потому что об этом попросила делегация».
«Делегация или Зирелла?»
«Это различие будет иметь большее значение, если вы научитесь определять, чего она хочет».
«И я должен это обнаружить, когда она сидит так близко, что может отравить мое вино?»
«Зирелла предпочитает яд, который не оставляет следов на стекле».
«Утешительно».
Уголок рта матери шевельнулся, это была не совсем улыбка. «Носи золото».
"Нет."
Выражение ее лица не изменилось. «Ты становишься предсказуемым, когда путаешь отказ со свободой».
«И вы становитесь раздражающими, когда путаете контроль с руководством».
Светильник снова вспыхнул, на этот раз достаточно высоко, чтобы разбросать золотистые лучи по потолку, прежде чем я впитала этот аромат обратно в свою кожу. Мои ногти впились в ладони полумесяцами, и слабое тепло поджаренного зефира усилилось в воздухе вокруг меня, пока морозный оттенок моего запаха не охладил его.
Мать наблюдала, как пламя утихает. «Ты его сдерживаешь. Это не то же самое, что контролировать его».
«Я работаю над этим отличием».
«Работайте быстрее».
Из кухни донесся резкий треск, за которым последовало приглушенное ругательство и лязг металлического подноса. В арке повисла густой запах подгоревшей корицы, и мать взглянула в сторону источника звука, прежде чем снова обратить внимание на меня.
«Возьмите что-нибудь с собой. Ваша враждебность становится менее выразительной, когда вы забываете поесть».
«Я не знала, что вы цените это искусство».
«Я ценю компетентность везде, где её встречаю».
Прежде чем я успел ответить, она отвернулась и вышла в восточный коридор, шлейф ее платья тихонько шелестел по кафельному полу. Комната показалась больше, когда она ушла, но дышать стало не легче, и данное ею мне указание застряло у меня в горле, пока я шел на кухню и доставал из корзины наименее подгоревшую булочку. Я завернул ее в салфетку, прежде чем кто-либо успел настоять на том, чтобы подать мне ее как следует, затем пронес ее через холл и спустил по широким каменным ступеням в утренний баретри.
В воздухе впервые по-настоящему похолодало, не настолько, чтобы прокусить, но достаточно, чтобы волосы на руках встали дыбом. Бронзовый оттенок начал коснуться деревьев в саду, распространяясь от листьев внутрь, словно осень проверяла, сколько лет она сможет выдержать без борьбы. Светлячки все еще горели вдоль дорожек, их лепестки ярко выделялись на фоне меняющейся листвы, и я уважала их отказ признать смену времени года, несмотря на то, что они были связаны почти со всеми парадными комнатами в моей жизни.
Черный спортивный автомобиль ждал у нижнего фонтана. В его отполированной двери отражалась созданная мной наверху человеческая девочка, зеленоглазая и рыжеволосая, с уже сжатыми губами, готовыми к спору, до которого она еще не дошла. Я сел за руль, поставил сумку на пассажирское сиденье и завел двигатель. Низкое урчание под моими руками было первым проявлением покорности за все утро.
Ворота поместья открылись прежде, чем я успел до них доехать. Я резко рванул по булыжникам, оставив на их отполированной поверхности темный след, зная, что управляющий это заметит, а мама узнает об этом до обеда. Ни то, ни другое не улучшило моего настроения, но метка осталась позади меня после того, как Эмберхолл исчез в зеркале, и это уже что-то значило.
Дорога к Рейвенресту извивалась среди рощ, которые начинали окрашиваться в золотистый и багровый цвета под бледным светом Бартри. Я вела машину, держа одну руку на руле, а другой постукивала по бедру, пытаясь придумать объяснение, которое Кэсси не смогла бы опровергнуть, прежде чем я его закончу.
Я мог бы сказать ей, что у меня появились семейные обязанности и что я должен быть дома к пяти. Оба утверждения были бы верны. Я мог бы предложить закончить оформление цитат в одиночку, отправить окончательные замечания до полуночи и встретиться с ней завтра рано утром для репетиции. Это было бы практично, разумно и гарантированно заставило бы её посмотреть на меня так, будто я предложил завершить презентацию посредством интерпретационного танца.
Кэсси почти месяц изучала, сколько усилий я прилагаю, после того как перестала принимать мои утверждения о том, что мне всё равно. Она знала, когда я читала текст наперед, потому что я спорила с автором, а не с ней, и знала, что я ненавижу выступать по заученным текстам, потому что предпочитала знать структуру аргумента, а не цитировать его дословно. Она начала оставлять время на наших встречах, чтобы я могла опоздать с репетиций, хотя всегда жаловалась на это, и я всё равно стала приходить достаточно рано, чтобы услышать её жалобы. Отмена последнего занятия после двадцати восьми дней присутствия ощущалась не как одно изменение в расписании. Это ощущалось как доказательство того, что у всего надёжного, что она обо мне узнала, есть срок годности, и чувство стянутости в животе от этой мысли было крайне неприятным.
Светофор впереди загорелся красным. Я резко затормозил, и ремень безопасности застегнулся у меня на груди. Мужчина в соседней полосе переводил взгляд с машины на меня и обратно, его выражение лица отражало знакомый расчет: достаточно ли дорого стоит то, чтобы меня беспокоить. Я смотрел вперед, пока не загорелся светофор, и оставил его позади, не удостоив его даже чести обратить на меня внимание.
К тому моменту, когда показались железные ворота Рейвенреста, я уже придумал девять вариантов разговора, и воображаемая Кэсси на пассажирском сиденье отвергала все их с возрастающей элегантностью. Настоящая же ждала меня под резным гербом школы у административного крыла, когда я припарковался.
Кэсси прислонилась к камню, скрестив лодыжки на одной и скрестив руки на блузке. Ее медово-русый хвост был настолько гладким, что казалось, будто ветер не оказывает на него никакого воздействия, а форма сидела идеально ровно от воротника до начищенных туфель. Студенты обходили ее стороной, не пересекая отведенное ей пространство. Она могла бы ждать кого угодно, но ее взгляд встретился с моим в тот момент, когда я ступил на тропинку, и легкое напряжение вокруг них говорило о том, что она уже решила, что я собираюсь сказать.
Я поправила сумку повыше на плече и подошла с улыбкой, которую обычно дарила учителям, считавшим обаяние показателем характера. «Доброе утро».
«Вы отменяете заказ».
«Я пока ничего не сказал».
«У тебя извиняющееся лицо».
«У меня нет извиняющегося выражения лица».
«Да, это так. Ваше лицо выглядит как обычно, только вы улыбаетесь перед тем, как кого-нибудь разочаровать».
Улыбка исчезла прежде, чем я успела её сдержать. «Возникли непредвиденные обстоятельства. Я не могу остаться после школы».
«Презентация состоится завтра».
«Я помню. Я присутствовал там в течение последнего месяца».
«Физически — большую часть времени».
«Вчера вечером я исправил тридцать четыре нарушения».
«Вы допустили семнадцать ошибок».
«Тогда я исправил больше, чем положено».
Ее руки сжались. За последний месяц мы достаточно часто спорили, и в наших диалогах образовались своего рода «бороздки», плавные переходы, когда один ответ следовал за другим. Я точно знал, в какой момент она поднимает подбородок, прежде чем отвергает компромисс, а она знала, как долго я могу сохранять разумный тон, прежде чем сарказм вырвется наружу и разрушит любые мои попытки что-либо доказать.
«Мы договорились репетировать после школы, — сказала она. — Мы отрепетировали всю презентацию дважды, не перебивая друг друга».
«Последнее условие было нереалистичным, когда вы его предложили».
«Мира».
«Я могу закончить работу над исходными материалами сегодня вечером и отправить окончательную структуру слайдов до полуночи. Завтра мы встретимся перед первым уроком и проведём репетицию».
«На этой неделе мы встречались после школы каждый день».
«А сегодня я не могу».
Кэсси оттолкнулась от стены. «Почему?»
«Семейные обязанности».
«Какой именно?»
«Такой, который требует, чтобы я был дома к пяти часам».
«Скажите им, что у вас уже есть планы».
У меня вырвался смешок, слишком сухой, чтобы сдержать юмор. «В моей семье так не принято».
«Нет, — сказала она. — Ваша семья решает, где вы будете находиться, а все остальные должны смириться с неудобствами».
Комментарий задел меня настолько, что под покровом очарования во мне пробудилась магия. Я обхватила пальцами ремешок сумки и говорила тихо, пока студенты хлынули мимо нас к дверям, некоторые из них замедлили шаг настолько, чтобы услышать нас, не останавливаясь при этом открыто.
«Я не прошу вас ничего усваивать. Остальную работу я сделаю сам».
«Это не то же самое, что просто появиться».
«Я появлялся здесь двадцать восемь дней».
Выражение лица Кэсси изменилось. «Ты считала?»
Номер телефона ускользнул от меня еще до того, как я решил ему дать. «Это ты все отслеживаешь».
«Я не знал, что для учета посещаемости наших собраний необходимо проводить подсчет».
«Нет».
«Тогда откуда вам это число?»
«Потому что проект стартовал двадцать восемь дней назад».
«Я не об этом просил».
Она подошла ближе, и её аромат донесся до меня сквозь холодный утренний воздух: заснеженные цитрусовые ноты, отполированные до блеска, напоминали белую камелию, а под ними ощущался охлажденный ванильный мускус. Я научилась лучше не реагировать на её близость, хотя «лучше» означало лишь то, что я могла держать плечи неподвижно, пока моё внимание было сосредоточено на едва заметных тенях под её глазами и крошечной складочке между бровями, которая появлялась всякий раз, когда она слишком сильно о чём-то заботилась.
Она выглядела уставшей. Не той внезапной, неожиданной усталостью, которую я видела через окно ее машины, а обычным напряжением от углубленного изучения предметов, тренировок по чирлидингу, посещений больницы, о которых она никогда не говорила, и партнера по проекту, который только что изменил план, которому ей нужно было доверять.
«Во сколько вам нужно уйти?» — спросила она.
«Вскоре после финального звонка».
«И куда вы направляетесь?»
"Дом."
«Я знаю, что означает это слово».
«Значит, мы движемся в правильном направлении».
У Кэсси сжались губы. «Ты так и не дал мне свой адрес».
«На то есть причина».
«У тебя всегда есть на то причина».
Внутри здания прозвенел предупредительный звонок, и студенты хлынули к входу, пока поток не заставил меня и Кэсси прижаться ближе к стене. Ее рукав коснулся моего запястья, но ни одна из нас не двинулась с места.
«Мы можем обсудить заключение во время обеда, — сказал я. — Я закончу конспекты источников в читальном зале и отправлю их перед уходом. Завтра, в семь пятнадцать, мы проведем презентацию дважды».
Кэсси мельком взглянула на место, где соприкасались наши рукава, а затем снова обратила внимание на мое лицо. «Ты все это уже спланировала».
«Я рассмотрел несколько возможных вариантов».
«Потому что ты знала, что я разозлюсь».
«Потому что ты часто злишься».
«Это не одно и то же».
«Нет, — ответил я. — Это не так».
В ее глазах что-то смягчилось, и это исчезло так быстро, что я не мог понять, приснилось ли мне это или нет. Она поправила сумку на плече, не отходя от меня.
«Если сегодня вечером записи не будут закончены, я представлю вашу часть».
«Вы бы нарушили ритм».
«Я бы улучшил словарный запас».
«Вы бы уничтожили все оставшиеся следы жизни».
«По крайней мере, ссылки будут последовательными».
Прозвенел второй звонок, и Кэсси повернулась к дверям. «Семь пятнадцать».
«Вы опоздаете».
«Я никогда не опаздывал».
«В прошлый вторник вы опоздали на сорок секунд».
«В классе часы шли быстро».
«Вы внесли корректировки позже».
«Это было неверно».
Уголок её рта шевельнулся, прежде чем она заставила себя замереть. «Пришлите записки».
«Я же сказал, что сделаю это».
«Я знаю, что ты сказал».
Она вошла в здание, не дожидаясь меня, а я последовал за ней на несколько шагов, раздраженный чувством облегчения, которое охватило меня. Формально она приняла пересмотренный план, но посмотрела на меня так, словно я подтвердил то, во что она двадцать восемь дней пыталась не верить.
Когда я вошла в кабинет A207, мистер Хэллоуэй уже написал три имени на доске. Его почерк оставался до ужаса спокойным, каждая буква была наклонена под одним и тем же углом, независимо от того, было ли в комнате тихо или царил хаос. Кэсси сидела на своем обычном месте двумя рядами впереди, с открытым ноутбуком и конспектами, выстроенными рядом. На соседнем стуле не было сумки, хотя кто-то пытался занять ее раньше в этом семестре и обнаружил, что Кэсси может защитить свою территорию одним поднятым бровью.
Я сел позади и слева от нее. Она не обернулась, когда мистер Хэллоуэй закрыл свою закладку и повернулся лицом к классу.
«Презентации начнутся завтра. Тем из вас, кто решил подождать до сегодняшнего вечера, чтобы узнать фамилию своего партнера, возможно, стоит смириться с разочарованием».
Несколько человек рассмеялись, и Кэсси один раз щёлкнула ручкой.
«Ваша задача заключалась не в том, чтобы повторять официальную информацию, — продолжил он. — В том, чтобы изучить, как документ становится официальным, что исчезает в этом процессе и кто получает выгоду от его исчезновения».
Его взгляд скользнул по классу и остановился у нашей стороны комнаты. Запретный исторический том теперь существовал только в памяти и зашифрованных записях, но мои лопатки напряглись, словно он мог разглядеть его очертания сквозь мою сумку. Кэсси снова щёлкнула ручкой, а мистер Хэллоуэй повернулся к доске и проверил порядок выступлений. Фэрборн и Квинвейл выступили вторыми, и её плечи напряглись почти до предела.
Я открыл наш общий документ и обнаружил новый комментарий рядом с заключением.
В последнем предложении по-прежнему преувеличиваются имеющиеся доказательства.
Я напечатал это под ним.
Доказательства весьма убедительны. Они заслуживают вполне оправданного энтузиазма.
Индикатор, отображающий ее ответ, появился практически мгновенно.
Доказательства не обладают чувствами.
Тогда у этого есть что-то общее с вами.
Кэсси повернула голову ровно настолько, чтобы один ее ледяной голубой глаз увидел меня через плечо. Я улыбнулся, и на ее лице появилось еще одно замечание, после чего она снова повернулась ко мне лицом.
Вы по-прежнему отвечаете за двенадцатый слайд.
Я проверила двенадцатый слайд и обнаружила, что она изменила название моей работы с «ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ОНИ ПОХОРОНИЛИ».
к СПОРНЫМ СВЕДЕНИЯМ О ВТОРОЙ ЭКСПАНСИИ
.
Трус,
Я напечатал.
Ее ручка щелкнула в третий раз. Мистер Хэллоуэй поднял взгляд от доски и посмотрел на нее со своим обычным монашеским спокойствием.
«Мисс Фэрборн, либо решите механическую проблему с этой ручкой, либо предназначите ей милосердную смерть».
Класс снова рассмеялся. Кэсси аккуратно отложила ручку и повернулась лицом вперед, а я остаток урока истории делала вид, что моя улыбка никак на нее не повлияла.
Мисс Дуарте начала курс предварительной подготовки к высшей математике с доказательства, уже занимавшего половину доски. Мел двигался так быстро, что любой, кто опоздал, принял бы середину за начало и, соответственно, пострадал бы. Кэсси сидела в ряду справа от меня в M112, достаточно близко, чтобы я мог видеть ее точные записи, не поворачивая головы. У нас было почти одинаковое расписание продвинутого уровня, что было следствием того, что в Ravenrest было ограниченное количество занятий, предназначенных для студентов, чьи семьи ожидали писем о зачислении в элитные университеты еще до того, как мы закончим учиться быть людьми.
«Квинвейл», — сказала г-жа Дуарте, не отрываясь от доски. — «Завершите формирование идентичности».
Я подняла взгляд на обведенное ею выражение лица. Моя рука автоматически прошла по всем шагам, но я поставила отрицательную оценку там, где ей не место. Кэсси один раз постучала носком туфли по ножке моего стола, и я увидела ошибку еще до того, как мисс Дуарте повернулась и исправила ее одним движением.
Взгляд мисс Дуарте переместился с отремонтированной линии на невинную позу Кэсси. «Как хорошо, что тригонометрия иногда общается через мебель».
Кэсси выглядела обиженной этим предложением. «Я уронила ручку».
Ее ручка лежала на столе между моими руками. Я прикусил внутреннюю сторону щеки и закончил корректуру, после чего вернулся на свое место.
Кэсси не смотрела на меня, когда, используя край своего блокнота, протянула по узкому проходу небольшой листок бумаги.
Ты мне должен.
Я написала под ним.
Вы предотвратили общественные страдания. Очень ответственный гражданин.
Она забрала бумагу обратно, добавила еще одну строчку и вернула ее.
Я помешал тебе заставить нас остальных смотреть, как Дуарте тебя поправляет.
Это звучит как личное оскорбление.
Вместо ответа Кэсси сложила записку в квадрат и положила её под учебник. Я посмотрела на аккуратный сгиб и подумала, выбросит ли она её после урока или спрячет где-нибудь, где сможет сделать вид, что не замечает.
К утру, посвященному физике для отличников, мы почувствовали сильную усталость, вызванную наблюдением одного и того же человека в трех разных аудиториях. Доктор Чен говорила достаточно тихо, чтобы все замерли, слушая ее, а лазерная указка отслеживала траекторию полета снаряда, в то время как рядом с ней лежали три уравнения. Мы с Кэсси сидели за лабораторным столом у окна. Доктор Чен поставила нас в пару в начале семестра, потому что наши результаты были достаточно близки, чтобы заинтересовать ее, а наша нетерпимость к неточности была достаточно сильна, чтобы защитить оборудование.
Для демонстрации нужно было измерить стартовую скорость и предсказать точку приземления стального шара. Кэсси регулировала фотодатчик, пока я проверял угол наклона траектории, переводя взгляд с уровня на мою руку.
«Вы ошиблись на полградуса», — пробормотала она.
«Стол неровный».
«Стол не задавал курс».
«Стол создал эти условия».
«Уже обвиняете инфраструктуру?»
«Это сработало для половины городских историков».
У нее дернулся рот, но она наклонилась, чтобы еще раз проверить уровень. Выбившаяся прядь светлых волос скользнула по щеке, и она нетерпеливо сдула ее, не используя рук, потому что обеими руками придерживала прибор. Я, не подумав, протянул руку и заправил прядь за ее ухо.
Мои кончики пальцев коснулись тепла ее кожи, и мы оба замерли. Лаборатория продолжала работать вокруг нас: шелест металла, стук калькуляторов, а доктор Чен напоминал кому-то сзади, что значащие цифры — это не творческое решение. Взгляд Кэсси поднялся на меня с расстояния менее 30 сантиметров, и она задержала его, пока прядь волос оставалась зажатой за ее ухом под моей рукой.
Я убрал пальцы и поправил угол наклона направляющей на полградуса. «Вы загораживали весы».
Ее взгляд не отрывался от моего лица. «Мои волосы закрывали весы».
«Именно это я и имел в виду».
«Нет, это было не так».
Слова звучали настолько тихо, что доносились лишь из узкого пространства между нами. Я посмотрел на пусковую установку и проверил параметр, который больше не требовал проверки.
«Вы хотите, чтобы шар упал в поднос, или нет?»
Кэсси еще секунду смотрела мне в глаза, прежде чем вернуться к фотозоне. «На данный момент я не решила».
Мы завершили эксперимент с точностью до двух миллиметров от нашего прогноза. Доктор Чен остановился рядом со столом, изучил наши цифры и одобрительно кивнул, прежде чем двинуться дальше. Кэсси записала результат своим аккуратным почерком, а я сделал вид, что не заметил, что одна линия слегка наклонена там, где её никогда и не было.
К обеду утренний спор разгорелся в достаточном количестве аудиторий и разделился на множество мелких перепалок, так что ни один из нас не мог притвориться, что он закончился. Кэсси сидела за столиком у окон, выходящих в библиотеку, наш распечатанный план лежал между ее ноутбуком и миской с фруктами, к которым она даже не прикасалась. Она поставила мой обычный напиток на противоположную сторону еще до моего прихода.
Я остановился рядом со стулом и перевел взгляд с бутылки на нее. «Ты купила это для меня».
«Это входило в стоимость еды».
«Оно не вскрыто».
«Я этого не хотел».
«Вы не любите гранат».
«Я способен совершать ошибки при совершении покупок».
Я сел и открыл бутылку. «Вы не совершаете ошибок при покупке».
«Я пересматриваю это решение».
Напиток был именно той марки, которую я всегда выбирала. Я ничего не сказала по этому поводу, и Кэсси тоже ничего не сказала о дополнительном зарядном устройстве, которое было видно через открытый верх моей сумки. Вместо этого она переложила вывод на меня.
«Начнем со слайда об аннексии».
«Сегодня утром мы пересмотрели заключение».
«Вы изменили это в ходе истории».
«Одно слово».
«Неподходящее слово».
«Это было более подходящее слово».
«Это добавило три слога и не имело никакого смысла».
«Именно это делает его академическим».
Кэсси сложила руки на груди и стала ждать, поэтому я начала переход к заключительной части. Она прервала меня перед вторым предложением.
«Вы торопитесь».
«Вы меня перебиваете».
«Ты бросился первым».
«Я стараюсь закончить до звонка».
«Судя по вашим словам, вы пытаетесь выбраться из здания до того, как оно загорится».
«Это всегда вполне достижимая цель».
"Снова."
Я начал заново и замедлил переход. Кэсси следовала распечатанному плану, отмечая важные моменты на полях. Ко второму абзацу она перестала исправлять слова и начала корректировать мои паузы. Я знал, где она собирается продолжить, еще до того, как она поднимет глаза, и она знала, что я возражу против фразы «административная консолидация».
прежде чем я до него добрался. Никто из нас не осознавал, насколько привычным стал этот шаблон.
Когда я закончила, Кэсси нажала на заключительный слайд. «Последнее предложение».
«Всё в порядке».
«Это впечатляет».
«Это незабываемо».
«Создается впечатление, что вы объявляете войну учебнику».
«Всё началось с учебника».
«Мира».
Я наклонился через стол и перечитал предложение.
История города – это не только то, что сохранилось. Это также то, что кто-то имел власть стереть.
«Оно останется», — сказал я.
Кэсси посмотрела на слова, а затем на меня. «Ты слишком долго будешь делать паузу перед словом „стереть“».
«Я сделаю паузу ровно на столько, сколько нужно».
«Вам доставляет удовольствие заставлять людей чувствовать себя некомфортно».
«Они лучше запоминают информацию, когда им некомфортно».
Ее глаза сузились в нерешительном раздумье. «Полсекунды».
"Один."
«Три четверти».
"Сделанный."
Я ничего не менял в заметках, потому что пауза всегда составляла три четверти секунды. Кэсси наполовину закрыла ноутбук и наблюдала, как я закручиваю крышку бутылки между пальцами.
«Сегодня ночью, перед полуночью».
«Заметки об источниках будут готовы до того, как я закончу учёбу».
«Полный набор слайдов».
«Я их пришлю».
«Завтра в семь пятнадцать».
"Я знаю."
«Вы могли бы реализовать этот проект у себя дома».
Предложение настолько точно совпало со словами матери, что моя рука остановилась на крышке бутылки. Кэсси сразу это заметила.
«Могла бы», — сказала я.
«Но вы этого не сделаете».
"Нет."
"Почему?"
В столовой вокруг нас было тесно: подносы скрежетали, голоса перекрывали друг друга, стулья волочились по кафельному полу. За окнами позади нее листья барбариса медленно кружились на ветру во дворе.
«Потому что сегодня не самое подходящее время для твоего присутствия там».
Выражение её лица стало жёстким. «Ты постоянно повторяешь разные варианты, как будто один из них в конце концов станет объяснением».
«Это то объяснение, которое у меня есть».
«Нет. Это запертая дверь, на которой написано какое-то предложение».
Я посмотрела на неё через стол. Месяц назад я бы рассмеялась, оскорбила эту метафору и наслаждалась бы, наблюдая, как она всё больше злится. Теперь я понимала разницу между желанием Кэсси получить доступ, потому что ей не нравилось, когда ей отказывают, и желанием Кэсси понять, почему я её отталкиваю. Это знание не облегчило мне задачу ответить.
«К моей семье придут гости, — сказал я. — Люди, которым я не доверяю. В доме будет многолюдно, и у меня не будет времени работать с вами».
«Это было почти честно».
«Это было абсолютно честно».
«Это было незавершенно».
«Неполнота — это не ложь».
Кэсси откинулась назад, ее взгляд стал более острым, когда она узнала эту формулировку. Она слышала, как я использовала ее раньше, когда вопрос затрагивал что-то, о чем я не могла ей рассказать.
«Хорошо, — сказала она. — Держите дверь запертой».
Увольнение должно было меня успокоить, но вместо этого что-то под ребрами так сильно натянулось, что я ослабил хватку на бутылке еще до того, как пластик треснул.
«Я буду в школе к семи».
«Мы договорились на семь пятнадцать».
"Я знаю."
Она подняла глаза на меня, и я заставил себя закончить предложение, не оставляя ее гадать.
«Так что вам не придётся ждать».
Жесткая линия ее губ слегка смягчилась. «Я не буду ждать».
"Очевидно."
«Ты бы приехал в семь четырнадцать и обиделся на то, что я отправился в путь без тебя».
«Я прибуду в семь двенадцать».
«Семь десять».
«Не становитесь неразумными».
Прозвучал тревожный звонок. Кэсси аккуратно сложила свои записи в стопки, но оставила передо мной заключительную страницу.
«Запомните это. Потренируйтесь делать паузу».
«Мне не нужна практика».
«Вы дважды сделали слишком долгую паузу».
«Ты меня отвлекала».
Ее руки замерли на ноутбуке. «Как?»
Ответ пришел немедленно и не содержал ничего, что я мог бы с уверенностью сказать. Вместо этого я посмотрел на пометки, закрывающие контур.
«Вы постоянно вносили исправления».
Кэсси изучала мое лицо с той же пристальностью, с какой она относилась к источникам, вызывающим сомнения. «Конечно».
Она положила ноутбук в сумку и встала. Прежде чем отвернуться, она поставила неоткрытую фруктовую тарелку рядом с моим напитком.
«Я тоже этого не хочу», — сказала она.
«Вы сами выбрали блюдо».
«Ошибка при покупке».
Она направилась к дверям, не оглядываясь. Я наблюдал, как толпа поглотила её медово-русый хвост, затем она подвинула ближе фруктовый салат и открыла заключительную страницу, которую оставила. Её заметки были написаны аккуратным, строгим почерком на полях, но рядом с последним предложением она написала всего два слова.
Сохраните это.
Звонок прозвенел снова, пока я еще смотрела на них. Я загнула страницу по существующему сгибу и сунула ее в передний карман сумки, прежде чем кто-нибудь из проходящих мимо стола заметил, как аккуратно я ее спрятала.
