Дом не спал, когда гости уезжали. Он просто менял своё лицо. К часу семнадцатого последний экипаж из Олдерфолла отъехал от ворот, его фонари сжались между деревьями, пока волшебные заклинания не поглотили дорогу позади него. Западный салон всё ещё хранил в себе многослойность вечера. Сливовое вино потемнело на дне брошенных бокалов, корица витал в воздухе там, где слуги унесли последние подносы, а под всем этим витал ночной жасмин, раздавленная фиалка, едкий плющ и все остальные ароматы, обострённые амбициями, прежде чем быть вежливо скрытыми под парфюмом.
Слуги молча бродили среди обломков. Они знали, что после такого скопления людей лучше не нарушать тишину. Тарелки исчезли, стулья расставлены на свои места, а упавшая салфетка была поднята с ковра еще до того, как женщина, ответственная за это, дошла до подъездной дорожки. Эмберхолл вокруг них восстановился, придав комнате вид нетронутого совершенства, в то время как я оставался у камина, а рядом со мной лежали дипломатические брифинги, дважды переставленные и непрочитанные. Северные переправы Олдерфолла. Сезонные сборы Торнспайра. Три петиции от небольших домов, надеющихся, что сегодняшняя рассадка будет иметь большее значение, чем на самом деле. Газеты ждали под своими печатями, пока часы над камином отсчитывали еще одну минуту щелчком, слишком тихим для смертного слуха.
В другом конце комнаты под краем прикроватного столика лежала одна из школьных книг Миры. Она принесла её перед ужином и оставила, когда её позвал глашатай. Выцветшая зелёная закладка отмечала раздел о консолидации границ, а ещё одна страница была загнута, несмотря на то, что Рейвенрест брал огромные деньги за обучение учеников не портить книги. Вдоль поля Мира написала три строки тёмными чернилами, последняя была наклонена сильнее первой, поскольку раздражение взяло верх над самообладанием.
Официальная история становится тем чище, чем дальше она отходит от людей, проливших за неё кровь.
Под ним виднелся почерк Кэсси, аккуратный и точный.
Утверждение весьма смелое. Требуется подтверждение.
Мира добавила стрелку, указывающую на предыдущий абзац.
Источником является весь абзац, Фэрборн.
Ответ Кэсси был так плотно вдавлен в бумагу, что буквы оставили едва заметные отпечатки на следующей странице.
Так цитирование не работает.
Я закрыла книгу прежде, чем этот разговор успел вызвать у меня улыбку, и вернула её на стол в том же положении, в каком нашла. Мира бы заметила, если бы она сдвинулась с места. Она замечала какие-то неполадки в своих личных делах, даже делая вид, что ей всё равно, что там находится.
Огонь погас, золотистый цвет сменился красным на кедровых поленьях, а я подняла нетронутое вино и повернула бокал между пальцами. На ободке не осталось следов помады. Я не сделала ни глотка за весь вечер. Селена удалилась в свое крыло, убедившись, что последние делегаты из Эверсеи устроились, и покинула столовую с безупречной осанкой и недовольством, аккуратно спрятанным за улыбкой. Завтра Зирелла будет делать вид, что упрек Селены до нее не дошел. Даэван же будет размышлять, был ли отказ Миры ограничением или приглашением попробовать что-то другое, и вскоре он поймет, как сильно перепутал одно с другим. Сегодняшний вечер уже принес достаточно.
Длинная стрелка часов переместилась на четыре минуты после часа, когда я поставил стакан и снова обратил внимание на Кассандру Фэйрборн. Она последовала за Мирой через врата, предназначенные для того, чтобы незваные гости не добрались до первого поворота. Она увидела Маленьких Людей там, где смертный должен был бы заметить лишь ветер в живой изгороди. Во время ужина ее взгляд следил за пульсацией под восточным заклинанием, прежде чем Эмберхолл поглотил ее, и когда ближайшая свеча ответила на гнев Миры, Кэсси посмотрела на руку Миры, а не на пламя. Три мгновения, возможно, четыре, и слишком много, чтобы списать это на совпадение.
Я позволила узору устояться, не называя того, что скрывалось под ним. Некоторые истины становились опаснее, обретая форму, даже в одиночестве. Моя мать это понимала. Она строила целые планы будущего из предложений, которые отказывалась заканчивать, а затем оставляла нас жить в пространстве между ними.
Огонь тихо потрескивал в камине, когда я смотрел на потолок, хотя каменные и деревянные стены не открывали вида на комнаты Миры наверху. Она отвела Кэсси наверх почти два часа назад. Никакой тревоги не прозвучало. Ни один подопечный не отказался от нее. Эмберхолл, до ужаса избирательный в своих чувствах, принял девушку с меньшим сопротивлением, чем большинство посещающих его представителей знати, и это меня не так сильно удивило, как следовало бы.
Я потянулся к первому запечатанному протоколу и сломал воск ногтем. Отчет содержал шесть страниц цифр, которые я уже видел в тот же день, и я трижды перечитал первую строку, прежде чем в салоне раздался стук: три точных стука, пауза, затем еще два. Это был не персонал. Домовладелец не стал бы стучать в наружную дверь в это время, и ни один посыльный с соответствующей подготовкой не стал бы объявлять о срочности таким узнаваемым образом. Часы показали час двадцать один, когда я встал, прежде чем второй ряд эха полностью покинул зал.
Ближайшая служанка повернулась ко мне из дверного проема и стала ждать указаний. Я не дал никаких указаний. Она опустила глаза и исчезла в коридоре вместе с остальными, взяв с собой серебряный поднос и нетронутое сливовое вино. Двери гостиной закрылись за ними, и в доме стало настолько тихо, что я слышал, как за входом шуршит влажная ткань.
В Эмберхолле уже знали, кто ждет снаружи. Его защитные заклинания двигались сквозь стены, ощущая слабое тепло накопившегося огня, касаясь порога, отшатываясь, а затем замирая в настороженном узнавании. Это было нежеланное место. Это было воспоминание.
Я пересекла прихожую, пока передо мной ярко светили настенные светильники. Ониксовые двери еще не открылись, хотя замки могли впустить любого, кого я впущу, просто подумав об этом. Сегодня вечером я приложила руку к латунному механизму и повернула его сама.
Хелена и Джеймсон Фэрборн стояли под портиком в одежде людей, которые не приехали из дома. Дождь затемнял плечи пальто Джеймсона и собирался по краям волос Хелены, ослабляя тщательно выверенную форму ее одежды, которую она носила на каждом публичном мероприятии. Значок посетителя больницы оставался прикрепленным к расстегнутому краю пальто, его белая поверхность помялась там, где она согнула его между пальцами. Под любимым ароматом камелии на них обоих витал антисептик, а также запах застоявшегося кофе, влажной шерсти и особая усталость людей, которые провели слишком много часов под неугасающими лампами.
Хелена держала телефон в одной руке, а сумочку — в другой. Имя Кэсси светилось на экране над рядом неотвеченных звонков. Взгляд Джеймсона скользнул мимо меня в коридор, он осмотрел дом, а затем снова обратил внимание на мое лицо. Тревога сжала его челюсть, хотя до прихода он и скрыл ее раздражением.
«Ваше Величество», — сказала Елена. Ее голос был ровным, но она так крепко сжимала телефон, что кончики пальцев побелели. «Прошу прощения за этот час».
«Вы бы не оказались здесь, если бы считали извинения достаточными».
Ее губы сжались в тонкую линию. «Кэсси не звонила».
Джеймсон сделал шаг вперёд. «Она должна была быть дома после завершения проекта».
«Проект превратился в ужин».
«Мы выяснили это, когда она наконец ответила на одно из сообщений Хелены и сказала, что находится в поместье Файрбрандов». Его тон стал резким при упоминании этого имени, не потому что он сомневался в местонахождении дочери, а потому что ему не нравилось, насколько мало контроля он осознавал после этого ответа. «Это было несколько часов назад».
Хелена взглянула на него, а затем снова на меня. «Она всегда интересуется, как у нас дела. Даже если злится на нас».
Особенно тогда. Кассандра Фэйрборн использовала общение как доказательство самообладания. Молчание с её стороны редко означало беззаботность. Чаще всего это означало, что она нашла место, где не хотела, чтобы её прерывали.
Я отошла в сторону и открыла им коридор. «Входите».
Они вместе переступили порог. Защитные чары окутали их, замаскировавшись настолько тщательно, что вырезанные языки пламени вдоль арки казались не более живыми, чем отполированный камень. Тем не менее, Хелена лишь на мгновение подняла глаза, чтобы убедиться в изменении, прежде чем посмотреть в сторону лестницы. Джеймсон либо не заметил этого, либо предпочел проигнорировать.
Двери закрылись за ними, заглушив дождь.
«Мы приехали прямо из церкви Святого Орисона», — сказала Елена, понизив голос.
«Я так и предполагал».
Ее взгляд снова встретился с моим, напряженный по краям. «У Эллиота снова инфекция».
Это имя изменило обстановку в комнате эффективнее, чем заклинание. Плечи Джеймсона напряглись, телефон Хелены потускнел у нее в руке, оставив неотвеченные звонки Кэсси скрытыми за черным стеклом.
«Насколько серьёзны?»
«Его госпитализировали перед ужином», — Хелена сглотнула. «Температура спала, но показатели ухудшились. Врачи хотят попробовать другое лечение утром».
Выражение лица Джеймсона говорило о том, что он думал о смертных врачах, которые, дойдя до конца одного списка, начинают новый. «Мы оставались, пока его состояние не стабилизировалось. Кэсси знала, где мы находимся. Она должна была позвонить».
Слишком много всего заключено в этом предложении: страх за одного ребенка, страх подвести другого и надежда на то, что правила смогут сохранить семью, уже построенную на давних ценностях. Я перевела взгляд с пропуска посетителя Хелены на лестницу.
«Она в безопасности».
На лице Хелены слишком быстро отразилось облегчение, чтобы она смогла его скрыть, хотя подозрения у Джеймсона оставались.
«Вы её видели?» — спросил он.
«С момента ужина — нет».
«Тогда откуда ты можешь знать?»
В доме вокруг нас потеплело, под полом тихо пульсировало. «Потому что она у меня под крышей».
Его губы сжались. Хелена коснулась его рукава, прежде чем он успел решить, оправдывает ли усталость вызов мне в моем собственном зале.
«Не могли бы мы ее увидеть?» — спросила она.
Салонные часы пробили четверть часа, каждая нота разнеслась по дому с размеренной четкостью. Полторы. Кэсси должна была позвонить, а Мира должна была заметить час. Ни одна из них этого не сделала, а это означало, что одна из них убедила другую, что еще пять минут ничего не изменят, и эти минуты умножились, как это всегда бывает, когда работа не закончена и возникают нежелательные чувства.
"Приходить."
Я не стала ждать, последуют ли они за мной. Их шаги слились с моими еще до того, как я дошла до лестницы; шаги Хелены были тише, чем шаги Джеймсона, оба несли в себе бремя родительских обязанностей: они провели ночь рядом с одним ребенком, а затем обнаружили, что другой исчез в доме, который когда-то поклялись держать подальше от нее. Эмберхолл согревал их ноги, словно помнил облик того страха так же ясно, как и я.
Величественная лестница изгибалась над нами двумя широкими отрезками из мрамора с черными прожилками, ее резные перила были украшены огненными мотивами, которые в палатах превратились в декоративные завитки еще до прихода Фэйрборнов. Хелена держала одну руку у перил, не касаясь их, ее внимание было приковано к верхней площадке, словно Кэсси могла появиться там в любой момент, раздраженная беспокойством и готовая настаивать на том, что три часа без ответа – это не чрезвычайная ситуация. Джеймсон следовал за ней с другой стороны, влажный край его пальто касался каждой ступеньки. Он перестал изучать архитектуру. Его беспокойство сузилось до комнат наверху, нетерпение сжимало тишину всякий раз, когда мой шаг не соответствовал той срочности, которую, по его мнению, требовала ситуация.
«Она знала, что мы в больнице», — сказала Хелена, когда мы добрались до первой лестничной площадки, проводя большим пальцем по темному экрану телефона, но не включая его. «Она знала, что Эллиота госпитализировали».
«И она сказала вам, где она находится».
«Несколько часов назад», — сказал Джеймсон, прежде чем Хелена успела ответить. — «Потом она перестала отвечать».
Я могу представить, насколько мало объяснений Кэсси сочла необходимым, сообщив им местонахождение. В её представлении, Эмберхолл был бы достаточным доказательством того, что она не застряла, не ранена и не бродит по Доминвейлу в одиночестве. Она не учла бы родителей, которые и так разрывались между больничной палатой одного ребёнка и молчанием другого, потому что семнадцатилетние редко понимают, как страх усиливается в отсутствие информации. «Она не верила, что пропала без вести».
Джеймсон посмотрел на меня. «Это не делает её недоступной».
«Нет. Теперь ей семнадцать».
Несмотря на напряжение, губы Хелены дернулись. «Похоже, вам знакомо это состояние».
«Я пережила двух дочерей».
«Едва ли», — раздался в моей памяти голос Селены, хотя её не было рядом с коридором. Я проигнорировал его и продолжил подниматься, пока лампы вокруг нас гасли, их свет смягчался на стенах, а Эмберхолл всё больше скрывал своё истинное лицо под покровом волшебства. Нарисованные жар-птицы сидели среди лиан на потолке, каждое перышко замерло перед смертными глазами, пока одно из них не шевельнулось, прежде чем дом уловил это движение. Дыхание Елены участилось, и её пальцы инстинктивно потянулись к больничному бейджу, прикреплённому к пальто, но затем она с усилием опустила их обратно. Эта реакция длилась не дольше, чем мгновение, но я столетиями читал более мелкие импульсы за столами переговоров.
Джеймсон обратил внимание скорее на ее руку, чем на потолок. «Что случилось?»
«Ничего». Хелена опустила пальцы. «Я устала».
Он принял ответ, потому что усталость была единственной правдой, которую они могли безопасно обсудить в коридоре. Соглашение, заключенное ими много лет назад, никогда не требовало от них забывать о том, что существует за пределами мира смертных. Оно требовало, чтобы они держали Кассандру за его пределами и доверяли заклинанию, которое скроет все, что до нее доберется. Хелена помнила достаточно, чтобы бояться узнавания, а Джеймсон помнил достаточно, чтобы избегать прямого взгляда на что-либо, что могло бы этого потребовать. Ни один из них не знал, что их дочь уже видела сегодня ночью.
Мы прошли под последней аркой, больше не говоря ни слова. Комната Миры находилась в дальнем конце коридора, двери были закрыты, а защитные чары плотно сгруппировались вокруг дверного проема. Металл не согревал тревога, стены не пронизывали гнев. Отсутствие того и другого должно было меня успокоить, но необычное спокойствие Эмберхолла в комнате заставило меня замедлить движение, прежде чем я коснулась защелки. Хелена остановилась рядом со мной, антисептик все еще оставался на ее пальто под резким ароматом камелии ее духов, а Джеймсон стоял неподалеку, его терпение иссякло, и он замолчал.
Я осторожно открыла дверь, и теплый янтарный свет разлился по гостиной, высветив последствия работы, а не какую-либо чрезвычайную ситуацию. На низком столике рядом с открытыми книгами и стопкой карточек стояли две чашки, аккуратно разложенные, как это делала Кэсси, и потревоженные нежеланием Миры соблюдать ровные линии. Туфли Миры были брошены возле ковра, одна стояла вертикально, другая лежала на боку. Платье цвета полуночи висело на стуле у шкафа, а гранатовое платье Кэсси было аккуратно повешено на вешалку, отвечая на вопрос о том, какая из девочек держала в руках ту или иную вещь, без необходимости задавать этот вопрос вслух родителям.
Плечи Хелены слегка опустились, когда Джеймсон перевел взгляд с платьев на закрытую дверь спальни; беспокойство сменилось на такое, которое я не собиралась терпеть.
«Они переоделись», — тихо сказала Хелена.
«От них ожидали продолжения работы, — ответил я. — Судебные мантии не предназначены для сносок».
Джеймсон бросил на меня взгляд, который говорил о том, что сноски его не особо волнуют. Прежде чем он успел что-либо сказать, я пересекла гостиную и толкнула дверь спальни внутрь; петли бесшумно поддались.
Книги, записные карточки и папки с золотым тиснением небрежно покрывали кровать, окружая спящих посередине двух девушек. Ноутбук потускнел, но не погас, на экране отображался последний слайд их презентации под предупреждением о почти разряженной батарее. Мира лежала, повернувшись к Кэсси, одна рука все еще обхватывала край папки с проектом, а Кэсси обняла ее, подтянув колени к себе и положив одну руку ей на талию под свободным краем одолженной толстовки Ravenrest. Их волосы смешивались на подушках, медово-русые перекликались с рыжими прядями в волосах Миры.
Они заснули под одеялом, окруженные бумагой, подушки были неловко сдвинуты за них, а лампы в комнате все еще горели. Ничто в таком положении не должно было быть удобным, но на лице Миры не было и следа напряжения, которое обычно не удавалось снять во сне. Ее губы смягчились, свободная рука лежала открытой на предплечье Кэсси, а не сжатой у ее груди, и даже огонь под ее кожей настолько утих, что Эмберхолл больше не балансировал на грани того, чтобы ответить на него.
Хелена вошла и остановилась, опустив телефон в руке, словно впервые с момента приезда забыла о нем. Джеймсон остался на пороге, его взгляд переместился с разбросанных работ на руку Кэсси, обнимающую Миру.
«Кэсси».
Хелена схватила его за запястье, прежде чем он успел двинуться дальше. «Не надо».
«Ей нужно вернуться домой».
«Ей нужно поспать».
«Ей нужно было позвонить».
«Да». Хелена не отвела взгляда от дочери. «Она отвела».
Гнев остался, но он утратил свою остроту, когда Кэсси спала крепче, чем могла бы уснуть девочка, беспокоящаяся о больном брате, разгневанных родителях и незаконченной презентации. Хелена это поняла. Я видела, как это чувство отразилось на её плечах, прежде чем она позволила себе сделать шаг ближе, и когда Кэсси пошевелилась от слабого шороха пальто матери, её рука крепко обняла Миру, не разбудив её, притягивая к себе, пока Мира не уткнулась лбом под подбородок Кэсси. Папка оставалась зажатой под рукой Миры, видимо, достаточно важной, чтобы пережить даже неосознанное перекладывание. Движение прошло через них обеих с бездумной лёгкостью привычки, которую они ещё не успели сформировать.
Хелена ослабила хватку на запястье Джеймсона. «Она в безопасности».
«Конечно, она такая», — сказал я.
Ее взгляд переместился на меня, и она уловила в ответе что-то, чего я не собиралась раскрывать. Однажды она уже стояла рядом со мной, пока ребенок спал под тяжестью древней магии, ожидая, выдержит ли соглашение испытание временем. Сегодня же она перевела взгляд со своей дочери на мою и обнаружила еще один порог, который ни одна из нас не могла себе позволить назвать.
«Она почти перестала спать дома», — пробормотала Хелена. «Она выписывается из больницы, заканчивает свои задания и не спит до тех пор, пока кто-нибудь не позвонит с очередной новостью. Я думала, она на нас злится».
"Она."
Хелена бросила на меня усталый взгляд.
«Гнев не предотвращает истощение, — добавил я. — И это не значит, что она хочет нести его в одиночку».
Джеймсон наконец вошел в комнату, осторожный, несмотря на нетерпение, которое он накопил наверху. «Вы говорите так, будто это пойдет ей на пользу».
Я посмотрела на открытую ладонь Миры, лежащую на рукаве Кэсси. «Я говорю так, будто разбудить их ничего не даст, кроме доказательства того, что мы можем это сделать».
Его челюсть напряглась. «Мы — её родители».
«И, следовательно, вы несёте ответственность за решение вопроса о том, служит ли ваш авторитет ей или лишь подтверждает, что вы всё ещё им обладаете».
Хелена на мгновение прикрыла глаза, и выражение лица Джеймсона стало суровым, хотя он и говорил тихо. «У вас нет права читать нам лекции о том, как нас успокоить».
Старое соглашение существовало между нами, слишком близко к девочкам, чтобы кто-либо из нас осмеливался его назвать. Он был прав. В ту ночь, которую никто из нас не забыл, я приобрел слишком много прав над их семьей, и ни одно из них не давало мне права судить о том, что страх породил после этого.
«Я не читаю вам нотации, — сказал я. — Я спрашиваю, будет ли Кассандре безопаснее, если вы разбудите ее сейчас, лишите ее единственного спокойного сна, который она обрела этой ночью, и начнете спорить, прежде чем вернуть ее в тень больницы».
«Она не может исчезнуть, когда возникают трудности».
«Нет», — сказала Хелена, прежде чем я успела ответить, ее голос стал ровнее, хотя она продолжала смотреть на Кэсси. — «Но она сказала нам, где находится. Мы были заняты и не ответили как следует, а потом ожидали, что она продолжит сдерживать наш страх».
Джеймсон посмотрел на неё. «Хелена».
«Я не говорю, что она ничего плохого не сделала». Она взглянула на список неотвеченных звонков в телефоне. «Я говорю, что мы можем злиться по утрам».
Ближайшая лампа без всякого указания приглушилась, смягчив свет над кроватью, и Эмберхолл пришел к тому же выводу. Взгляд Джеймсона остановился на настенном светильнике, а затем переместился на меня.
«Вы сказали, что дом в безопасности».
"Это."
«Этот свет изменился».
«Это именно то, что нужно».
Выражение его лица ясно давало понять, насколько мало он ценил этот ответ. Хелена уже снова обратила внимание на Кэсси, хотя напряжение вновь отразилось на её позе. Она видела, как жар-птица двигалась в коридоре, наблюдала за реакцией лампы, и теперь стояла в комнате, где накопилось слишком много мелких щелей для того, кто точно знал, что должно оставаться скрытым.
Я подошла ближе к кровати, прежде чем кто-либо из них успел задать неверный вопрос. «Они могут остаться здесь. Кассандра сама поедет в Рейвенрест утром, и вы получите сообщение перед ее отъездом».
«От Кэсси?» — спросил Джеймсон.
«От меня, если потребуется».
«Это не одно и то же».
«Нет. Это более надежный вариант.»
Смех Хелены вырвался прерывистым вздохом, быстро спрятанным за рукой. Джеймсон выглядел обиженным из принципа, что было предпочтительнее, чем испуганным, и когда он повернулся к Кэсси, любые оставшиеся возражения смягчились, когда она снова придвинулась ближе к Мире, ее спящее лицо скрылось в ниспадающих волосах Миры.
«Если она не позвонит, мы вернемся до начала занятий».
«Можете попробовать».
Хелена бросила на меня предупреждающий взгляд, достаточно острый, чтобы выдержать даже самую сильную усталость под ним. «Ваше Величество».
«Она позвонит».
Это было самое близкое к соглашению, чего мы могли достичь до утра. Хелена подошла к кровати и наклонилась, не касаясь Кэсси, достаточно близко, чтобы почувствовать медленное тепло ее дыхания. Ее рука зависла над волосами дочери, а затем отдернулась, прежде чем прикосновение успело разбудить ее. Джеймсон оставался у изножья кровати, его влажное пальто приносило холод в теплую комнату, пока он запоминал доказательство того, что она была в безопасности, когда ее нашли.
Я оставила девочек нетронутыми и проводила родителей Кэсси обратно в коридор, держа дверь спальни открытой на ширину ладони, чтобы Эмберхолл мог продолжать наблюдать, не позволяя шуму с нижних этажей доноситься до них. Хелена оглянулась еще раз, прежде чем двери в номер закрылись, и часы в гостиной начали бить два, когда мы подошли к лестнице; каждая нота разносилась по спящему дому, и никто из нас не обратил внимания на то, как быстро пролетели полчаса.
К моменту нашего возвращения западный салон был отреставрирован, хотя огонь в камине по-прежнему был слабее, чем раньше, а слуги заменили брошенные дипломатические бумаги свежим чайным сервизом. Хелена остановилась, увидев лимон рядом со своей чашкой, узнав предпочтение, которое Эмберхолл помнил годами, и которое, вероятно, она надеялась, дом забыл. Джеймсон заметил ее колебание, но не его причину. Он сел на стул ближе к двери, расположившись так, чтобы быстро уйти, если позвонят из больницы или изменится решение наверху, а Хелена села напротив меня и положила телефон экраном вверх на стол между нами.
Несколько мгновений мы молчали. Дождь струился по темным окнам узкими нитями, огонь под кедровыми бревнами смещался, и где-то над головой дом подстраивался под спящих девочек, приглушенно покачивая старое дерево. Джеймсон смотрел на потолок, словно тоже слышал его.
«Вы знали, что Кэсси будет здесь сегодня вечером», — сказал он.
«Я знала, что Мира собиралась пригласить её на ужин. Но я не предполагала, что они заснут из-за незаконченной презентации».
«Вы пропустили её через ворота».
«Ворота позволили ей пройти».
Выражение его лица стало более суровым. «Это различие не внушает доверия».
«Этого не планировалось».
Хелена подняла чашку, но держала ее у рта, не делая глотка. Изнеможение стерло большую часть тщательно ухоженного блеска, который она носила на публике, обнажив под ним мать, и к утру она будет испытывать к этому чувство возмущения. «Она что-то увидела наверху».
Я налила себе чай, хотя и не собиралась его пить. «Ты что-то видела наверху».
«Я не об этом просил».
«Нет. Это то, что вы можете определить с помощью своей компетенции».
Джеймсон переводил взгляд с одного на другого, раздражение снова нарастало, когда он понял, что разговор строится на информации, которой он не до конца владел. Он знал о магии достаточно, чтобы бояться её, и достаточно о соглашении, чтобы понимать, почему страх так сильно влиял на детство Кассандры, но Хелена всегда была более склонна прямо взглянуть на то, что они выбрали.
«Жар-птица переместилась», — сказала она.
"Да."
«И лампа».
"Да."
Ее пальцы сжали чашку сильнее. «Кэсси этого не заметила».
Уверенность в её голосе подсказывала мне, что она хотела, чтобы это было правдой. Я позволил ей обдумать свой ответ, прежде чем ответить. «В вашем присутствии она никак не отреагировала ни на один из этих вопросов».
«Это не одно и то же».
"Нет."
Джеймсон наклонился вперед. «Что она увидела?»
Я вспомнила, как Кассандра следила взглядом за Маленькими Людьми в саду, как слегка прищуривалась, когда застольные заклинания пульсировали под звуки разговоров, и как она смотрела на Миру, а не на свечу, когда пламя склонилось к гневу моей дочери. Ни один из этих моментов не доказывал, что соглашение изменилось. Вместе они делали защиту уверенности сложной задачей.
«Она заметила несоответствия, — сказал я. — Движения там, где блеск не давал никаких объяснений. Свет реагирует без видимой причины. Места, где ее чувства и предложенное ей объяснение не совпадали».
Хелена осторожно поставила чашку. «Как?»
"Я не знаю."
В недоверии Джеймсона не было и намека на вежливость. «Вы ожидаете, что мы в это поверим?»
«Я ожидаю, что вы поймете, что невежество не становится знанием лишь потому, что оно вас пугает».
«Вы были там, когда это началось».
"Я был."
«Тогда вы знаете, что это значит».
«Я знаю, что было сделано. Но я не знаю, как это может выглядеть спустя семнадцать лет, внутри Эмберхолла, рядом с моей дочерью».
С самого момента рождения Мира плохо сочеталась с уверенностью. Она родилась в роду, который не должен был дать того, что дал, обрела истину о себе еще до того, как традиция обрела достаточно щедрый язык, чтобы ее признать, и обладала магией, которая подчинялась инстинкту с большей преданностью, чем указаниям. Правила редко нарушались безнаказанно. Чаще всего обнаруживалось, что они вообще не учитывали ее личность.
Хелена поняла кое-что без объяснений. Она снова посмотрела на потолок, на комнату, где спала Кассандра, обнимая одной рукой эту невыносимую дочь. «Ты думаешь, это Мира делает?»
«Мне кажется, Мира может влиять на обстоятельства, о существовании которых она даже не подозревает».
«Благодаря своей магии?»
«Возможно. Через дом. Через близость. Через какое-то качество, которое ни один из нас еще не понимает. Это лишь предположения, а не выводы».
Джеймсон прижал руку к колену. «Тогда разведите их».
Хелена тут же посмотрела на него, но он продолжил, прежде чем она успела что-либо сказать.
«Если присутствие Кэсси рядом с Мирой мешает тому, что её защищает, то им не следует спать в одной постели. Ей не место в этом доме. Ей не следует ужинать в компании людей, использующих магию, как будто всё это не имеет значения».
«Сегодня вечером с ней ничего не случилось», — сказала Хелена.
«Ничего мы не видим».
Я дала словам улечься, прежде чем ответить. «Кассандра приехала сюда на своей машине, прошла через ворота невредимой, поужинала, провела большую часть презентации и заснула. Вывести её из комнаты Миры сейчас ничего бы нам не сказало, кроме того, что вы по-прежнему готовы позволять страху принимать решения быстрее, чем доказательства».
Джеймсон обратил свой гнев на меня. «Страх спас жизнь нашей дочери».
«Страх побудил вас обратиться за помощью. Он определял почти каждый ваш выбор с тех пор. Но это не одно и то же достижение».
Хелена на мгновение прикрыла глаза, мышцы лица напряглись, прежде чем она посмотрела на мужа. «Она права насчет сегодняшнего вечера».
«Она не имеет права решать, на какой риск мы идем в отношении Кэсси».
«Нет, — сказала Хелена. — Но и делать вид, что, притащив её домой в два часа ночи, мы сможем исправить то, что она уже заметила, мы не будем».
Последовавшая за этим тишина была наполнена скорее усталостью, чем согласием. Джеймсон откинулся назад, хотя его поза оставалась напряженной, а Хелена снова потянулась за чаем, обнаружив, что он остыл.
«Эллиот еще хуже», — сказала она.
Смена темы разговора была слишком резкой, чтобы быть случайной. Джеймсон повернулся к ней, но она не отрывала от меня взгляда.
«Вы сказали, что у него спала температура».
«Да, это так. Я не это имею в виду». Она провела пальцем по сложенному краю бейджа посетителя, все еще прикрепленного к ее пальто. «Каждая инфекция отнимает у него все больше сил. Каждое лечение действует все меньше времени. Врачи постоянно меняют названия своих заболеваний, потому что ни одно из них не объясняет, почему его организм отказывается восстанавливаться должным образом».
У Джеймсона сжались губы. «Хелена».
«Она уже знает».
«Я знаю, что он болен, — сказала я. — Я знаю, что сегодняшняя госпитализация была не первой в этом году, и я знаю, что ни один из вас не попал сюда только потому, что Кассандра не ответила на телефонный звонок».
Взгляд Елены встретился с моим. «Могут ли эти два события быть связаны?»
Возможных ответов было слишком много, и ни одному из них я не доверяла настолько, чтобы доверить его испуганным родителям. Эллиот с младенчества ощущал последствия своих действий, но их характер никогда не удавалось предсказать. Кассандра провела годы вне досягаемости магии, а теперь сидела на грани её восприятия, в то время как здоровье её брата ухудшалось. Эта закономерность требовала внимания. Она не давала права называть причинно-следственную связь.
«Я не могу вам этого сказать», — ответил я.
«Не могу или не хочу?»
«Не могу».
Джеймсон безрадостно вздохнул. «Удобно».
«Нет. Удобство обеспечит уверенность».
Хелена внимательно изучала меня, чтобы понять, не скрываю ли я чего-то. Я не отводила взгляда. Какие бы истины я ни скрывала от них, они не были завуалированы в этом ответе.
«Если то, что Кэсси видит магию, влияет на Эллиота, — сказала она, — нам нужно это знать».
«Если я найду доказательства того, что одно усугубляет другое, вы это обнаружите».
«Этого недостаточно».
«Это всё, что я могу честно пообещать».
На последнем слове выражение её лица изменилось, оно не смягчилось, но утратило часть сопротивления. Хелена знала о пределах, установленных для речи фейри. Она также знала, как тщательно я могу строить предложения, не нарушая этих ограничений.
Джеймсон снова наклонился вперед. «Что нам делать до тех пор?»
«Следите за Эллиотом. Сообщайте мне, когда меняется его состояние, а не только тогда, когда врачи решают, что эти изменения требуют нового диагноза. Не расспрашивайте Кассандру о сегодняшнем вечере, когда вы злитесь, и не говорите ей, что ей показалось то, что она могла заметить».
«Мы не можем это объяснить», — сказал он.
«Тогда не предлагайте объяснение, которое заведомо ложно».
Хелена опустила взгляд на свой телефон. «Она спросит».
«Кассандра задавала вопросы всю свою жизнь. Ваш успех зависел не столько от того, чтобы ответить на них, сколько от того, чтобы убедить её в том, что задавать вопросы не стоит».
Критика задела меня сильнее, чем я предполагал, возможно, потому что она исходила не только от меня. Рука Хелены неподвижно коснулась экрана. Выражение лица Джеймсона стало холодным.
«Вы согласились, что её нужно держать подальше от этого».
"Я сделал."
«А теперь?»
«Сейчас ей семнадцать, Мира ходит в свою школу, и мир перестал соответствовать решениям, принятым ими в детстве».
Голос Хелены понизился. «Нам следует перевести её в другое отделение?»
В этом вопросе было столько боли, что даже Джеймсон посмотрел на неё. Рейвенрест был неотъемлемой частью личности Кассандры, каждой её дружбы, соперничества, амбиций и тщательно поддерживаемого социального статуса. Устранение её не ощущалось бы как защита. Это ощущалось бы как наказание, направленное против Миры.
«Нет», — ответил я.
Брови Джеймсона нахмурились. «Вы быстро ответили».
«Поскольку Кассандра будет сопротивляться, Мира вмешается, и обе станут еще более решительно настроены раскрыть причину. Вы поменяете близость, за которой можно наблюдать, на секретность, которую вы не можете хранить».
Усталый смех Хелены был лишен всякого веселья. «Это действительно на них похоже».
«Это звучит так, будто каждая умная семнадцатилетняя девушка обнаруживает, что взрослые без объяснения причин перестроили её жизнь».
Джеймсон посмотрел в сторону холла, где за закрытыми дверями его ждала лестница. «Вы говорите так, будто это неизбежно».
«Я говорю так, как будто ваша дочь уже решила не оставаться там, куда вы её отправили».
«А Мира?»
Мое внимание неожиданно снова обратилось к потолку. «Мира никогда не оставалась там, где ее кто-либо оставил».
Хелена смотрела на меня с таким молчанием, которое казалось опаснее, чем гнев Джеймсона. «Ты боишься того, что произойдет, если они останутся рядом?»
"Да."
Этот ответ удивил их обоих. Меня же он не удивил.
«Тогда зачем это допускать?» — спросил Джеймсон.
«Потому что я также боюсь того, что произойдет, если мы разлучим их силой, не понимая, почему Кассандра видит то, что видит. Мира плохо реагирует на разлуку, а Кассандра плохо реагирует на контроль. Страх со всех сторон не превращается в мудрость только потому, что взрослые обладают ею в большей степени».
Взгляд Хелены опустился на руки. «Кэсси изменилась с тех пор, как Мира приехала в Рейвенрест».
Джеймсон подвинулся рядом с ней. «Мы это уже обсуждали».
«Мы спорили об этом. Это не одно и то же». Она снова посмотрела на меня. «Она чаще приходит в ярость. Рассеивается. Она постоянно упоминает Миру, обычно чтобы пожаловаться, а потом обижается, если кто-то с ней соглашается. Она приходит домой злая после встречи с ней, и почему-то меньше…» Хелена искала слово, которое, казалось, не хотела произносить.
«В одиночестве», — добавил я.
У нее перехватило дыхание. «Да».
Джеймсон встал и подошел к огню, частично повернувшись к нам спиной. Это движение дало ему возможность сделать признание, которое он не хотел слышать. «У нее есть друзья».
«Не так», — сказала Хелена.
Он оглянулся через плечо. «Вы видели, как они спали в одной постели десять минут».
«Я наблюдаю за нашей дочерью уже семнадцать лет».
Огонь переместился, освещая лицо Джеймсона, и гнев сменился усталостью. «А Эллиот?»
И снова передо мной предстала невозможная арифметика любви к двум детям, когда каждый выбор, казалось, требовал противопоставить одного другому. Глаза Елены закрылись, и я понял, почему они приехали, готовые разбудить Кассандру и забрать ее домой. Контроль над одной дочерью давал временное облегчение от беспомощности рядом с сыном.
«Вернись к нему, — сказал я. — Кассандра останется здесь до утра. Сегодня вечером ничего больше решаться не будет».
Джеймсон повернулся ко мне всем лицом. «Ты будешь за ними наблюдать».
"Да."
«Вы сообщите нам, если Кэсси заметит что-нибудь еще».
«Если я знаю, что она это сделала».
«А что, если магия Миры изменится?»
«Магия Миры меняется каждый раз, когда она испытывает эмоцию, в которой не хочет признаваться. Вам нужно уточнить».
Хелена, несмотря на себя, слабо и устало улыбнулась. Джеймсон же этого не сделал.
«Если это повлияет на Кэсси», — сказал он.
«Я скажу вам то, что могу установить, а не то, что подсказывает страх».
Из больницы позвонили, прежде чем он успел возразить. Телефон Хелены завибрировал на столе, номер палаты Эллиота сменил темное отражение на экране. Она ответила на второй звонок и, стоя, слушала, прижав одну руку к спинке стула. Джеймсон подошел к ней, достаточно близко, чтобы едва слышать голос из динамика. Сообщение было кратким. Температура у Эллиота по-прежнему спала, дыхание стабилизировалось, и медсестра перезвонит, если что-то изменится. Хелена дважды поблагодарила ее, прежде чем закончить разговор.
«Нам пора идти», — сказала она.
Джеймсон еще раз посмотрел в сторону лестницы. «Без Кэсси».
«Она спит».
«Она может очнуться ещё до того, как мы доберёмся до больницы».
«Тогда она позвонит».
Его взгляд переместился на меня.
«Она позвонит», — повторил я.
На этот раз он принял обещание как есть. Елена взяла свою сумочку и оставила нетронутый чай, хотя перед тем, как отвернуться, ее пальцы коснулись лимонницы. Я проводил их до входа, где они, застыв на месте, старательно оставались неподвижными. В Эмберхолле больше не было движения для смертных глаз, но Елена наблюдала за домом с настороженным вниманием человека, который знал, что неподвижность может быть притворством.
У дверей она остановилась. «Вы действительно не знаете, что делает Мира?»
«Я не знаю, чем она сейчас занимается».
«Это был не мой вопрос».
«Нет», — я встретила взгляд Хелены. — «Я не понимаю, насколько сильно меняется моя дочь просто от того, что отказывается признать невозможность чего-либо».
Хелена медленно обдумала ответ, затем снова посмотрела в сторону лестницы. «Кэсси тоже никогда не умела принимать невозможное».
«Нет, — ответил я. — Она этого не делала».
Джеймсон открыл дверь, прежде чем разговор успел перерасти в нечто большее, чем мы оба предполагали. Дождь сменился моросящим, оставляя серебристый оттенок на крыше их машины под светом фонарей на крыльце. Хелена плотнее закуталась в пальто и последовала за ним на улицу, хотя и обернулась перед тем, как двери закрылись.
«Пожалуйста, позаботьтесь о её безопасности».
«Она в безопасности».
«Это не то же самое обещание».
«Нет, — сказал я. — Это тот, который я могу приготовить».
Они вместе пересекли подъездную дорожку. Джеймсон открыл дверь машины Хелены, прежде чем развернуться к водительской стороне, а Эмберхолл держал ворота, пока их машина не достигла последнего поворота. Защитные чары сложились над дорогой позади них, заглушив красное свечение задних фонарей и погрузив поместье во тьму.
Когда я закрыла дверь, в доме воцарилась тишина. Тепло свободнее разносилось по камню, вырезанные языки пламени вдоль арки вырвались из вынужденной неподвижности, а где-то надо мной нарисованная жар-птица мягко шелестела перьями. Я оставалась в прихожей, пока последний след от повозки Фэйрборнов не исчез даже из слышимости фей, после чего вернулась в западную гостиную.
Чайный сервиз начал убираться сам собой. Чашка Елены плавно поплыла к серебряному подносу, а нетронутое блюдо с лимоном скользнуло вслед за ней, но я остановила их обоими взглядом и села у догорающего огня. Дипломатические доклады ждали там, куда их перенесли слуги, с неповрежденными печатями, каждое пересечение границы, каждый призыв и каждое ходатайство по-прежнему требовали внимания. Я открыла первый доклад и прочитала три страницы, прежде чем поняла, что ни одно слово не запечатлелось в моей памяти.
Кассандра увидела достаточно, чтобы не доверять тому, что ей показали. Тело Эллиота снова ослабло. Мира спала наверху, обнимая смертную девушку, заглушая магию, которая, как она и не подозревала, была беспокойной. Факты слишком уж идеально совпадали и ничего не доказывали.
К четырем семнадцати огонь утих, и дождь прекратился. Я не закончил отчеты и поднялся по лестнице через дом, который уже не притворялся спящим. Комната Миры открылась у меня под рукой после того, как защитные чары рассматривали меня на полсекунды дольше, чем позволяли правила приличия.
Гостиная осталась такой, какой мы ее оставили, хотя ноутбук разрядился до последней капли, а одна из карточек с заметками затерялась под столом. В спальне ни одна из девушек не отошла далеко. Рука Кэсси все еще лежала на талии Миры, ее ладонь слегка касалась одолженной толстовки, а Мира отпустила папку с проектом и повернулась, чтобы прижаться ближе к теплу за своей спиной. Их дыхание стало одинаковым, медленным.
Я собрала книги с кровати, не нарушая порядка, установленного Кэсси, и беспорядка, который Мира считала бы отдельной формой организации. Ноутбук отправился на стол, папки — на стул, а разрозненные заметки — в стопку, которая не понравилась бы ни одной из девушек по разным причинам. Кэсси пошевелилась, когда я подняла книгу с ее плеча, крепче обняла Миру и снова устроилась поудобнее.
Одеяло застряло у них под ногами. Я осторожно освободила его и накрыла ими, сначала Кэсси, а затем положив край на плечо Миры. Мира нахмурилась, заметив движение, ее пальцы вслепую скользили по простыне, пока не нашли рукав Кэсси и не обхватили ткань.
«Спасибо, мама», — пробормотала она.
Слова вырвались наружу, смягченные сном, без той осторожной дистанции, которую она восстанавливала между нами, когда бодрствовала. Я остался рядом с кроватью, положив одну руку на одеяло, и наблюдал, как напряжение так же быстро исчезло с ее лица, как и появилось.
Мира редко спала спокойно. Даже в детстве она вела битвы с закрытыми глазами, просыпаясь со сжатыми кулаками, запутанными простынями и гневом, который отказывалась объяснить. Сегодня ночью её рука свободно лежала на рукаве Кассандры, её огонь был настолько подавлен, что Эмберхолл перестал готовиться к нему. Кассандра, которую следовало бы отвернуться от любой магии вокруг неё, спала в её центре без страха.
Я не понимала, что это значит. Возможно, понимала моя мать. Возможно, понимал Соламир, прежде чем горечь превратила каждую правду в оружие. Мира сама в конце концов потребует ответа и откажется принимать любые ограничения, наложенные на его поиски. На данный момент единственной уверенностью для меня было то, что моя дочь обрела покой в объятиях девушки, которую ей внушили потерять.
Я могла бы перевезти Кассандру. Причины были очевидны: осторожность, расстояние, страх Фэйрборнов, ухудшение здоровья Эллиота, всевозможные опасности, скрытые в том, чего никто из нас не понимал. Большую часть жизни Миры я принимала решения во имя защиты и наблюдала, как она воспринимает их как отвержение.
Вместо этого я поправил одеяло у нее под подбородком.
Кэсси подвинулась ближе от прикосновения, ее лицо прижалось к волосам Миры, и пальцы Миры сжались, а затем снова расслабились. Какие бы правила ни были установлены между ними, ни одна из девушек не знала, как им следовать во сне.
Я погасила последнюю лампу и оставила дверь спальни приоткрытой. Эмберхолл согревал коридор под моими ногами, тихо наблюдая за ними, пока за окнами появлялись первые бледные проблески утра. Дом не спал, и я тоже, но на этот раз Мира спала.
Этого было достаточно, чтобы оставить их там, где они находились.
