Когда я свернул под железную арку Рейвенреста, машина Кэсси уже стояла на студенческой парковке, что, впрочем, не должно было иметь значения, поскольку мы выехали из Эмберхолла по отдельности и ехали по одним и тем же дорогам к одной и той же школе примерно в одно и то же время. Это ничего не свидетельствовало, кроме особенностей дорожного движения и того факта, что Кэсси считала скоростные ограничения рекомендациями, написанными для людей с более дешевыми тормозами.
Во всяком случае, я это заметил.
Ее серебристая машина стояла на три ряда ближе к учебному корпусу, аккуратно вписанная в белые линии разметки, а моя ждала позади студента второго курса, который, видимо, принял парковку за философское упражнение. Я постукивал пальцами по рулю, пока он сдавал назад, выравнивал, снова сдавал назад, а затем наклонялся через пассажирское сиденье, чтобы осмотреть свободный промежуток, достаточный для грузовика доставки. Дальше по ряду было двадцать три свободных места. Я дважды пересчитал их, пока он обдумывал моральные последствия выбора одного из них.
К тому времени, как я припарковался, Кэсси уже вышла из машины и стояла рядом, застегнув пиджак поверх моей блузки, сумка лежала у ее бедра, а она что-то проверяла на телефоне. Утренний солнечный свет отражался на остатках влаги у кончиков ее конского хвоста, и даже с нескольких шагов я чувствовал слабый запах моего кондиционера под ароматом замороженных цитрусовых, белой камелии и охлажденного ванильного мускуса, который был присущ и ей.
Я не должен был чувствовать её запах с такого расстояния на открытой парковке, полной бензина, мокрого асфальта, дешёвого кофе и подростковой паники. Мои чувства всегда были несправедливо внимательны, но это казалось чем-то личным.
Кэсси подняла глаза еще до того, как я потянулась к двери.
Ее взгляд без труда остановился на моем лобовом стекле, и на секунду мы замерли на месте, разделенные двумя рядами машин и всеми нашими ипостасями, ожидающими внутри школы. В Эмберхолле она стояла в моей спальне в моей форме и пахла моим душем. А здесь она снова Кэсси Фэйрборн, настолько ухоженная, что никто из прохожих не догадается, что она проснулась с коленом между моих или взяла нижнее белье из моего ящика.
Я снова стала Мирой Кинвейл, а это означало, что я точно знала, как себя преподнести.
Я проверила свой внешний вид в зеркале заднего вида, хотя и проверяла его перед выездом из Эмберхолла, и еще раз на первом светофоре. Зеленые глаза, округлые уши, рыжие волосы, никакого сияния вокруг кожи. Детали оставались неизменными. Я поправила одну прядь у виска, потому что она изгибалась иначе, чем остальные, а затем поправила ее, когда оказалось, что коррекция была сделана намеренно, а не сама проблема.
Когда я вышел, холодный воздух проник под мой пиджак и развеял остатки тепла, оставшегося после завтрака. Студенты беспорядочно передвигались вокруг нас, двери хлопали, голоса разносились по всей территории, рюкзаки вытаскивали из багажников, а первый предупредительный звонок прозвучал достаточно далеко, чтобы все могли сделать вид, что время еще есть.
Кэсси подождала, пока я закрою дверь, прежде чем направиться к главному зданию. Она не спросила, собираюсь ли я идти с ней, и я не спросил, почему она ждала.
«Ты слишком долго тянула», — сказала она, когда я ее догнал.
«Ребенок пытался найти свободное парковочное место».
«Вы могли бы выбрать другой ряд».
«Я уже дал согласие».
«Это не добродетель».
«Она становится таковой, если вы отказываетесь признать, что это была ошибка».
Кэсси взглянула на меня, уголок ее рта шевельнулся, прежде чем она посмотрела вперед. Ее шаг совпадал с моим, и мы обе заметно не меняли шаг, хотя мои ноги были короче, и обычно она шла на полшага быстрее, когда хотела, чтобы за ней следовали. Сегодня она осталась рядом со мной.
Студенческая площадка спускалась к восточному входу в Рейвенрест, где за подстриженными живыми изгородями и голыми ветвями возвышались темные каменные стены. Академия всегда выглядела особенно суровой в утреннем свете: каждая башня и узкое окно были расположены так, чтобы намекать на то, что обучение требует определенной доли страданий. Студенты собирались под аркой группами, их разговоры нарастали и переплетались, пока отдельные слова не растворялись в общем шуме.
Никто не знал, что что-то изменилось.
Мимо нас прошла группа студентов младших курсов, споривших о химической лаборатории. Кто-то возле велопарковки громко рассмеялся, так что спугнул птиц с крыши. Двое первокурсников пытались спрятать бутерброды с завтраком под пиджаками, пока их не заметил дежурный по коридору. Мир продолжал существовать, пока Кэсси спала рядом со мной, и теперь он ожидал, что мы вернемся в тот же самый момент, где и остановились.
Я предполагал, что возвращение в школу сделает этот вечер менее реальным. Вместо этого каждая обыденная деталь обострила воспоминания. Плечо Кэсси лежало на моем под одеялом. Ее пальцы сжимались возле моего живота. Она стояла обнаженная в моей душевой, пока я не смог прочитать заголовок слайда.
Теперь она шла рядом со мной со спокойным выражением лица, а мой пиджак плотно облегал ее плечи, так что рукава касались моих всякий раз, когда другой студент заставлял нас приближаться к краю дорожки.
Первый контакт можно было бы списать на тесноту. Второй потребовал больших усилий. После третьего контакта никто из нас уже не отходил в сторону.
«Ваш воротник по-прежнему неровный», — сказал я.
Кэсси слегка повернула голову. «Ты всё исправила».
«Я исправил левую сторону. Правая сторона обрела амбиции».
Она потянулась за ним и подогнула край еще дальше под пиджак.
"Останавливаться."
«Я пытаюсь помочь».
«Вы только усугубляете ситуацию».
«Это кажется субъективным».
Я успела подхватить ткань, прежде чем она успела еще больше ее деформировать, и двумя быстрыми движениями выпрямила воротник. Несколько студентов были достаточно близко, чтобы это заметить, поэтому этот жест ощущался совершенно иначе, чем если бы я сделала то же самое за пределами своего кабинета. Я опустила руку, как только ткань расправилась.
Кэсси наблюдала за мной. «Ты очень заинтересована в моей форме».
«Это моя форма. Ваше публичное злоупотребление бросает тень на меня».
"Конечно."
Удовлетворенность в ее голосе заставила меня пожалеть о том, что я ей помог, хотя и не настолько, чтобы это исправить.
Мы прошли под аркой и вошли в главный коридор академии. Сначала ударила жара, затем запах полироли для пола, старой бумаги, слишком большого количества духов и металлический дым от радиаторов, работающих с излишней интенсивностью. Шкафчики с грохотом с грохотом стояли вдоль обеих стен, а студенты с одинаковой скоростью обменивались книгами и сплетнями. Мое внимание автоматически переключилось на что-то другое: скопление людей, блокирующих ближайшую лестницу, преподаватель, идущий против потока с стопкой контрольных работ, и точное местоположение Кэсси рядом со мной.
Мне не нужно было постоянно проверять.
Она не исчезла за предыдущие три секунды.
Я всё равно проверил ещё раз.
Девушка из студенческого совета перехватила Кэсси возле витрины с трофеями, задав вопрос о субботнем благотворительном мероприятии. Кэсси остановилась, потому что не могла игнорировать административную некомпетентность, когда та проявлялась напрямую. Я сделал два шага, прежде чем понял, что её уже нет рядом.
Оставаться не было необходимости. Мы направлялись в один и тот же класс, и Кэсси знала, где он находится. Я могла подняться наверх, открыть презентацию и проверить проектор до ее прихода. Это был наиболее практичный вариант.
Я остановилась возле лестничной клетки, поправила ремень сумки и сделала вид, что читаю объявление о весенних экзаменах.
Вопрос студенческого совета превратился в три вопроса. Кэсси ответила на первый, поправила предпосылку второго и взяла телефон другой девушки, чтобы показать ей, где было вывешено расписание мероприятий. Я наблюдала за отражением движения в витрине с трофеями, вместо того чтобы повернуться прямо, что казалось более тонким, пока я не заметила, как мои собственные зеленые глаза смотрят в ответ от стекла, словно взгляд преступника с плохими инстинктами.
Кэсси вернулась меньше чем через минуту. «Ты могла бы идти дальше».
«Я читал».
«Ты ненавидишь школьные объявления».
«Обычно они написаны плохо».
«Это список дат экзаменов».
«Расстояние между элементами непостоянно».
Ее взгляд переместился на страницу, затем снова на меня. «Ты ждал».
«Я сделал паузу».
"Для меня."
«Для презентации».
«Которую я ношу с собой».
«Это подтверждает мудрость решения сделать паузу».
Кэсси отреагировала на это тихим звуком, который нельзя было назвать согласием, но в нем было достаточно веселья, чтобы мои уши согрелись под ее гламурным видом.
Мы поднимались по лестнице на второй этаж, окруженные утренним потоком машин. Я по привычке считала ступеньки, но сбилась со счета, когда кто-то уронил над нами папку, и начала заново на следующей площадке, вместо того чтобы восстанавливать последовательность. Кэсси заметила, как я постукиваю пальцами по краю сумки, но не стала спрашивать. Она немного подвинулась ближе, когда группа мальчиков слишком быстро спустилась с неправильной стороны, встав между мной и локтем, который в противном случае ударил бы меня по плечу.
Вероятно, это движение носило практический характер.
Мое тело восприняло это как информацию.
Наверху лестницы коридор сужался к историческому корпусу. Двери аудиторий вдоль левой стены были открыты, из них доносились обрывки лекций, скрипели стулья, а преподаватели делали вид, что уже прозвенел первый звонок. В дальнем конце, в кабинете А207, находилась комната мистера Хэллоуэя, дверь которой была приоткрыта под самодельной табличкой, напоминающей студентам, что прошлое не обязательно должно быть комфортным.
Кэсси прочитала надпись на табличке, когда мы подошли. «Он считает это чем-то очень глубоким».
«Он потратил двадцать минут на выбор шрифта».
«Вы не можете этого знать».
«В прошлом семестре он использовал три разные версии».
«Это действительно на него похоже».
Коридор возле кабинета А207 еще не был заполнен. Двое студентов сидели на полу у окон, задавая друг другу вопросы по карточкам, а еще один прислонился к стене и допивал кофе из бумажного стаканчика. Через открытую дверь мистер Хэллоуэй с напряженной сосредоточенностью человека, которого уже подвела технология, перемещался между своим столом и тележкой с проектором.
Кэсси посмотрела на меня.
Я посмотрел на проектор.
Никто из нас на мгновение не произнес ни слова.
Затем она протянула руку. «Ноутбук».
«Я могу это подключить».
«Пока я принимал душ, ты открыл семь вкладок с архивами».
«Проектор этого не знает».
«Проектор заслуживает того, чтобы произвести достойное первое впечатление».
«Вы носите моё нижнее бельё и ставите под сомнение мой профессионализм».
Слова прозвучали достаточно тихо, чтобы никто их не услышал, но лицо Кэсси полностью изменилось. Под тщательно нанесенным макияжем выступил румянец, а пальцы сжали ремешок сумки вместо заказанного ноутбука.
«В школьном коридоре нельзя говорить такие вещи», — пробормотала она.
«Я сказала это тихо».
«Дело не в этом».
«Это имело непосредственное отношение к делу».
«К чему?»
Я открыла рот и обнаружила, что больше не помню первоначальный аргумент. Кэсси наблюдала за моей безуспешной попыткой его вспомнить, и ее смущение постепенно сменилось удовлетворением.
«Проектор», — сказал я.
«Очень убедительно».
«Вы постоянно отвлекаетесь от задачи».
«И вы тоже».
«Это не установлено».
Кэсси подошла ближе и еще понизила голос: «Ты пятнадцать минут смотрел на один и тот же слайд с заголовком, потому что я была у тебя в душе».
Жар пронесся под моим чарами с такой скоростью, что я почувствовала, как зеленоватый оттенок вокруг моих глаз сузился. «У вас нет доказательств».
«Вы признали, что условия труда были необычными».
«Это может относиться к влажности».
«В спальне?»
«В Эмберхолле царит агрессивная атмосфера».
Улыбка Кэсси появилась медленно, холодная по краям и теплая во всех остальных частях тела. «Дай мне ноутбук, Огненный Поджигатель».
Я отдал сумку, потому что продолжение спора лишь подтвердило бы её точку зрения. Её пальцы коснулись моих, когда она брала сумку, — это было не случайно, чтобы отмахнуться, и не преднамеренно, чтобы обвинить.
Когда мы вошли, мистер Хэллоуэй поднял глаза. «Вы двое пришли рано».
«Нам нужно протестировать проектор», — сказала Кэсси.
«Вчера это сработало».
Я посмотрел на неё.
Она посмотрела на меня.
Мистер Хэллоуэй устало и подозрительно перевел взгляд с одного на другого, словно распознав аргумент, в который сам не желал вникать. «Проверьте один раз. Если что-нибудь сломаете, департамент выставит счет вашим семьям».
«Мои деньги заплатят», — сказала Кэсси.
«Мой счет сожжет дотла», — добавил я.
Мистер Хэллоуэй указал на тележку. «Пять минут».
Кэсси отнесла ноутбук к доске, а я последовала за ней с папками и карточками для заметок. В классе пахло меловой пылью, старым деревом и горелым кофе, который мистер Хэллоуэй хранил в дорожной кружке до обеда. Ряды парт были обращены к экрану, каждая из них оставалась достаточно пустой, чтобы в классе чувствовалась приватность, несмотря на шум из коридора за дверью.
Мы без проблем подключили ноутбук. Проектор с первой попытки определил правильный вход, что Кэсси восприняла как подтверждение своей правоты, несмотря на то, что я выбрал именно его.
«Название написано криво», — сказал я.
«Оно расположено по центру».
«Кажется, что мяч смещен влево».
«Это потому, что на фотографии справа находится колонка».
«Эта колонна выглядит очень агрессивно с визуальной точки зрения».
«Это архитектура».
«Архитектура может быть агрессивной».
Кэсси разложила свои карточки с заметками на трибуне и поправила их. «Не меняйте титульный слайд».
«Я не собирался».
«Вы двинулись в сторону сенсорной панели».
«Я проверял курсор».
«Ты меня изматываешь».
«Вы хорошо выспались».
Ее руки замерли на картах. Разговор затих, на мгновение обнажив скрытое воспоминание, прежде чем позади нас послышались шаги и голоса.
Кэсси встретила мой взгляд через трибуну. «Ты тоже».
Прежде чем я успела решить, что с этим делать, в класс хлынули студенты. Стулья скрипели, сумки падали под парты, и знакомый шум первого урока заполнил все пространство, которое на мгновение показалось нам нашим. Кэсси собрала свои карточки и направилась к нашим местам, а я закрыла лишние вкладки и оставила презентацию готовой на титульном слайде.
Мистер Хэллоуэй посмотрел на часы, затем на список учеников на своем столе. «Поскольку Квинвейл и Фэрборн уже захватили оборудование, они выступят первыми».
Несколько студентов рассмеялись. Кэсси села рядом со мной и аккуратно разложила свои карточки на столе.
«Ты это спланировал», — прошептала я.
«Я приехал рано».
«Это не опровержение».
Ее колено коснулось моего под столом и оставалось там до тех пор, пока не прозвенел последний предупредительный звонок.
Мистер Хэллоуэй закрыл дверь класса, и в комнате воцарилась тишина: голоса понизились под скрежет тетрадей и тихий стук клавиш ноутбука. Кэсси собрала свои карточки с заметками, но пока не встала. Ее колено оставалось прижатым к моему, как будто ни один из нас этого не заметил, что могло бы показаться убедительным, если бы я не сосредоточил свое внимание на точной форме и температуре контакта.
Я попытался сосредоточиться на титульном слайде, светящемся за столом мистера Хэллоуэя. Формирование модели города-государства Доминвейла. Современное управление. Публичное право и частная власть. Мы потратили недели на разбор и перестройку этого аргумента, пока каждое утверждение не стало подкрепляться чем-то, на что мы могли бы смело ссылаться, несмотря на то, что знали, как много реальной истории останется скрытым за тем, что мы скажем вслух.
Мой мозг предложил конкурирующий вариант.
Вентилятор проектора щёлкал каждые шесть оборотов. От кого-то позади нас пахло искусственной клубникой. На моей первой записке был неровный уголок, где я её плохо обрезала. Колено Кэсси касалось моего. Её влажные волосы всё ещё хранили мой кондиционер под своим собственным ароматом. Под её пиджаком всё, что на ней было, было из моего гардероба.
Я надавил большим пальцем на поврежденный уголок карточки и попытался убедить себя, что для презентации важен только один из этих фактов.
Кэсси наклонилась ближе, не глядя на меня. «Ты постукиваешь».
«Я в курсе».
«Ваша карта гнется».
«Ему не хватает структурной целостности».
«Пять минут назад все было в порядке».
«С тех пор многое изменилось».
Ее взгляд переместился на меня, холодный и подозрительный, но мистер Хэллоуэй уже начал перекличку. Кэсси повернулась лицом вперед, прежде чем он дошел до наших имен, наконец отдернув колено, чтобы скрестить одну ногу поверх другой. Потеря контакта была сразу заметна, что было настолько раздражающим, что я пропустила первый слог своего имени.
«Квинвейль?»
"Подарок."
«Ваш энтузиазм просто зашкаливает».
«Сейчас восемь утра».
«И все же Фэрборн, похоже, в сознании».
Кэсси ответила на свое имя с непринужденной уверенностью. Я же знала, что так делать нельзя. Ее пальцы крепче сжали края карточек, и когда она снова положила их на стол, она дважды выровняла их, прежде чем, видимо, поняла, что я это заметила.
Мистер Хэллоуэй завершил перекличку и жестом указал на проектор. «У вас двадцать минут, после чего последуют вопросы. Поскольку оборудование уже подготовлено, можете начинать».
Кэсси встала рядом со мной. «Постарайся не отставать».
«Я подготовил половину аргумента».
«Вы также изменили заключение в полночь».
«Я его улучшил».
«Ты добавил оскорбление».
«Это улучшило заключение».
Она вышла в проход, прежде чем я успела продолжить, оставив меня следовать за ней с моими картами и достаточным количеством неразрешенного раздражения, чтобы благополучно добраться до передней части зала. Это было знакомо. Кэсси сказала что-то невыносимое, я поправила ее, и ни одной из нас не пришлось разбираться, почему этот разговор теперь казался другим, зная, как хрипловатым от сна стал ее голос.
Мы заняли свои места рядом с трибуной. Кэсси положила карточки и проверила ноутбук, а я расположилась с другой стороны, достаточно близко, чтобы видеть заметки докладчика, не мешая ей. Мы отрепетировали аранжировку. Она должна была быть обычной.
Нет.
Перед нами ровными рядами выстроились студенты, двадцать восемь человек наблюдали за происходящим с отстраненным интересом тех, кто был рад, что им не приходится стоять там, где стояли мы. Мистер Хэллоуэй, облокотившись на стол, держал в одной руке чашку кофе, ожидая, что станет результатом наших многонедельных споров: академический анализ или публичное убийство.
Кэсси посмотрела на меня. «Готова?»
Вопрос звучал достаточно тихо, словно принадлежал только нам. В ее выражении лица читался знакомый вызов, но под ним скрывалось что-то более спокойное, то же самое, что я чувствовал, когда она пододвинулась ближе на лестнице и когда оставалась рядом со мной за завтраком, пока мама переосмысливала все, что, как мне казалось, я о ней понимал.
«Да», — ответил я.
Прежде чем кто-либо из нас успел усложнить ответ, Кэсси повернулась к классу.
«Наша тема — формирование модели города-государства Доминвей и её влияние на современное управление», — начала она. «В общепринятом изложении ранний договор, а затем и Пограничные соглашения описываются как постепенное движение к рациональному, единому правительству. Независимые округа осознали преимущества сотрудничества, согласовали свои административные системы и создали гражданскую структуру, которая в конечном итоге стала современным Доминвей».
Её речь была отточенной, но не звучала заученной. Кэсси знала, как привлечь внимание аудитории, не требуя его. Она просто начала говорить так, как будто внимание уже было уделено, и все остальные подстроились под неё.
Я наблюдала за ней в коридорах, на тренировках чирлидеров, за столами в столовой и во время каждого группового задания, которое ей не посчастливилось поручить. Сегодня мое внимание привлекли мелочи. То, как ее большой палец лежал на кликере. Едва заметное движение ее горла между предложениями. Манжета, появившаяся из-под пиджака, когда она подняла руку к первой карте.
Она подвинула слайд и взглянула на меня.
Я продолжал смотреть на неё.
Одна из ее бровей приподнялась.
Это был мой сигнал.
Я посмотрел на свою карточку, обнаружил, что вступительная строка находится именно там, где ей положено быть, и надеялся, что задержка была достаточно короткой, чтобы сойти за намерение. «Эта версия полезна, потому что она создает впечатление неизбежности нынешней системы. Она также более понятна, чем записи, ее подтверждающие».
Первые несколько предложений вернулись, как только я начал. Я объяснил, что ранний договор создал узнаваемую гражданскую структуру, но создание государственных должностей не отделило власть от частных сетей, уже контролирующих собственность, богатство, покровительство и правоприменение. Спор начался в библиотеке, я написал это, потому что Кэсси потребовала от меня один честный абзац. Теперь он лежал позади нас, написанный одобренным Рейвенрестом языком, лишенный всего, что мы не могли безопасно раскрыть, и все еще достаточно острый, чтобы пустить кровь.
«Современное управление в Доминвейле основано на рассмотрении публичного права и частной власти как отдельных систем», — сказал я. «Ранний договор изменил способ представления и управления властью, но большая часть этой власти продолжала передаваться через те же семьи и частные учреждения. Город называет это стабильностью. Документы свидетельствуют о том, что более точным будет определение «преемственность»».
Внимание мистера Хэллоуэя обострилось при слове «предположить». Кэсси утром изменила слово «доказать» на «предположить» и ждала, пока я сдамся, не признавая своей правоты. Она поймала мой взгляд и едва заметно кивнула, невыносимо довольная собой.
Я повернулся к экрану, прежде чем она успела в полной мере насладиться им.
Кэсси взялась за следующий раздел, сравнивая общественную структуру, установленную соглашением, с частным влиянием, сохранившимся под ней. Я знала её формулировки почти так же хорошо, как и свои собственные. Мы спорили о каждом переходе, сокращали повторяющиеся утверждения и проверяли порядок, пока даже мой мозг не смирился с тем, что повторная перестановка слайдов не выявит скрытую идеальную версию.
Это должно было облегчить прослушивание.
Вместо этого, воспоминания о прошлой ночи продолжали вторгаться в знакомые слова. Кэсси за ширмой просит помочь ей застегнуть молнию. Кэсси говорит, что не уйдет в гневе. Ее рука обнимает меня за талию после того, как мы заснули. Ее рука касается моей, когда мы собирали вещи тем утром. Воспоминания приходили без всякой последовательности и разрешения, переплетаясь с запахом ее волос и знанием всего, что скрывалось под аккуратной внешностью, которую она демонстрировала классу.
Она дошла до конца своего участка и остановилась.
Я понял, что прозвучала еще одна подсказка. Я не знал, какая именно.
Кэсси не отводила взгляда от слайда. «Квинвейл».
Предупреждение было скрыто за ее профессиональным тоном.
Я посмотрел на свои карты. «Я в курсе».
«Вы смотрите на одно и то же уведомление уже двенадцать секунд».
«Я это проверял».
«Вы исправили это сегодня утром».
«Поэтому и потребовалась проверка».
Ее взгляд устремился на меня. «Попробуйте проверить следующий абзац».
Разговор проходил достаточно тихо, так что класс слышал только паузу между выступающими. Я нашла нужную карточку, чувствуя, как под моим обаянием нарастает тепло, и начала переход к изучению Пограничных соглашений.
«Проблема становится более очевидной в последующих отчетах», — сказал я. «Последующие документы переформулируют спорные соглашения как взаимовыгодную административную консолидацию».
Кэсси переместила слайд в самый подходящий момент. Более ранние упоминания о спорном контроле и сопротивлении появились рядом с формулировками, использованными в более поздних публичных обзорах, и контраст был очевиден, не заставляя нас утверждать больше, чем позволяли источники.
Я осторожно изложил свою точку зрения, объяснив, что более поздние записи сохранили исход событий, одновременно сгладив конфликт, окружавший его. Кэсси настаивала, что мы можем выявить изменения, не делая вид, что можем доказать все мотивы, стоящие за ними. Я назвал это трусостью. Она назвала это академической честностью. Мы пошли на компромисс, сделав закономерность невозможной для игнорирования.
Закончив, я слегка отошёл в сторону, чтобы Кэсси могла хорошо видеть экран. Моё плечо коснулось её. Контакт длился не дольше, чем было необходимо, но следующее слово застряло у неё в горле.
Только один раз.
Никто бы этого не заметил. А я заметила, потому что Кэсси не запиналась, когда говорила на публике. Она могла оскорбить кого-нибудь, даже если у нее было сотрясение мозга, и при этом не потерять структуру предложения.
Ее взгляд переместился на меня, сузился, а затем снова вернулся к классу. «Официальный язык имеет значение, потому что он определяет, какие формы власти кажутся легитимными».
Она быстро пришла в себя, хотя под скулами появился легкий румянец. Меня охватило чувство удовлетворения, прежде чем я смог понять, почему ее отвлечение внимания показалось мне победой.
Я наклонился ближе, пока она переключала слайд. «Ты сбился с места».
«Я сделал паузу».
«Вы повторили слово».
«Я исправил свою формулировку».
«Вы меня критикуете, когда я это делаю».
«Вы забываете целые предложения».
«Я пропустил одну реплику».
«Ты пристально смотрела».
«При вынесении постановления».
Пальцы Кэсси крепче сжали кнопку. «Конечно».
Мягкость ответа несла в себе больше обвинения, чем аргумент. Прежде чем мое внимание успело на нем задержаться, я повернулся к экрану и обнаружил, что следующий раздел уже появился.
Мы продолжили, и где-то в течение следующих нескольких минут презентация перестала быть просто набором заученных фрагментов. Кэсси уточнила одно из моих утверждений, прежде чем мистер Хэллоуэй успел его оспорить. Я уловил скрытый смысл одного из её примеров и перенёс его на следующий слайд, не дожидаясь запланированного перехода. Она подстраивалась под меня, вместо того чтобы возвращать нас к сценарию.
Мы всегда хорошо умели спорить вместе. До недавнего времени целью было оставить другого человека в безвыходном положении. Теперь же Кэсси надавливала на слабые места в моих рассуждениях и поддерживала их, пока я их восстанавливал. Я заострял выводы, которые она слишком смягчала, а она удерживала мою уверенность, опираясь на доказательства, прежде чем они могли бы раскрыть что-либо, о чем нам не разрешалось знать.
Занятие продолжилось, потому что наше внимание сосредоточилось друг на друге.
Кэсси оспорила одну из моих формулировок, осторожно добавив: «Точнее», и исправила контекст, не подрывая при этом аргумент. Я ответил, используя её поправку, чтобы усилить свою точку зрения. Затем она посмотрела на меня, сначала с раздражением, потому что я украл вывод, который она намеревалась использовать, а затем с неохотным одобрением, когда я ясно его сформулировал.
«Ты сделал это намеренно», — пробормотала она во время смены слайда.
«Вы оставили это без присмотра».
«Это была моя реплика».
«Было одиноко».
«Презентации так не работают».
«Это сработало».
Ее губы едва не изогнулись в улыбке. Она скрыла это, повернувшись к классу, и продолжила с таким спокойствием, что я мог бы догадаться об этом изменении, если бы не потратил годы на изучение каждого выражения лица, которое она пыталась от меня скрыть.
Свет, проектор, скрип неровной ручки, стучащей в трех рядах позади, карточки с заметками, запретная история, скрытая под нашим публичным спором, и утро, спрессованные в одно целое, должны были сделать мои мысли совершенно бесполезными. Вместо этого Кэсси продолжала придавать им форму. Взгляд перед переходом. Один щелчок кончиком пальца рядом с нужной карточкой. Ее голос, подхватывающий именно то место, где мой оборвался.
Она не спасала меня мягко. Кэсси никогда ничего не делала мягко, если эффективность позволяла отрицать нежность. Она поправляла, провоцировала и подталкивала, пока я сама не нашла следующую опору.
Я доверила ей это сделать.
Осознание пришло ко мне в середине моего объяснения современной структуры совета, настолько неудобное, что я чуть не сорвался с предложения. Кэсси заметила мое колебание и подошла ближе, на этот раз не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы ее присутствие прорезало шум в классе.
Я завершил свою мысль.
Ее взгляд задержался на мне на мгновение дольше, чем того требовала презентация, после чего она переключилась на заключительную часть.
Мы не были друзьями. Друзья не проводили годы, пытаясь уничтожить друг друга в коридорах, и уж точно не просыпались, запутавшись друг в друге, а потом, не зная, чем еще заняться утром, использовали форматы цитирования в качестве оружия. Кэсси оставалась самым раздражающим человеком, которого я когда-либо встречал. Она была властной, жестокой, когда ее загоняли в угол, и способной превратить согласие в личное поражение.
Она стояла рядом со мной перед всем классом, одетая в вещи, которые принадлежали мне, и выстраивала аргумент, основанный на моей самой опасной тайне, доверяя мне и надеясь, что я не позволю ей развалиться.
Я не знал, в какой категории это содержится.
Когда Кэсси начала переход к нашему заключению, мой мозг снова вернулся к проблеме, кружа вокруг нее с той же настойчивостью, с какой он кружил вокруг незавершенных паттернов, неровных звуков и ощущения ее тела рядом с моим. Должно было быть какое-то название, которое сделало бы все управляемым.
Соперник по-прежнему подходит, но не идеально.
Враг перестал соответствовать образу еще до ужина и к утру стал почти нечестным.
Другу было хуже, чем им обоим.
Кэсси взглянула на меня, ожидая последней передачи эстафеты, и то, что она увидела на моем лице, заставило ее выражение измениться. Вызов смягчился, но не исчез. На мгновение она стала похожа не столько на Кэсси Фэйрборн, обращающуюся к классу, сколько на девушку, которая проснулась в моей постели с запутанными волосами на подушке и спросила, который час, прежде чем вспомнить обо всех, кто в ней нуждался.
Затем она подняла одну бровь. Я понял намек и повернулся обратно к классу, доверившись ей, что она дослушает меня до конца спора. Что бы ни изменилось между нами, об этом можно было не говорить еще в одной презентации.
