В автобусе пахло промышленными цитрусовыми, перегретым винилом и кофе, настолько сладким, что он мог прилипнуть к стенкам. Рейвенрест организовал часовую поездку по Доминвейлу, чтобы мы могли провести день, любуясь официальной версией истории, которую мы с Кэсси только что месяц разбирали по частям, что говорило либо о чувстве юмора, либо об институциональной приверженности иронии. Я заняла место у окна в середине автобуса, еще до того, как заполнился проход, засунув сумку между ботинками и прижав одну руку к холодному стеклу. Обогреватель под сиденьем уже пытался обжечь мне лодыжки, а вентиляционное отверстие над головой издавало слабый металлический дребезг каждый раз, когда менялся тон двигателя, но окно позволяло мне смотреть в нужном направлении, когда шум становился невыносимым, и держало одну сторону моего тела вне досягаемости остальных.
Студенты садились в автобус парами и группами, которые, казалось, сформировались еще до того, как кто-либо из нас вышел из дома. Члены команды перекликались друг с другом с задних рядов. Две девушки из студенческого совета заняли место, принеся свои сумки, и начали обсуждать субботний сбор средств, даже не успев сесть. Райли остановилась рядом со мной, чтобы пожаловаться на то, что мистер Хэллоуэй угрожал конфисковать его кофе, спросила, взяла ли я наушники, и продолжила путь к Джейсу возле аварийного выхода, не дожидаясь ответа. Несколько других людей приветствовали меня, проходя мимо. Один спросил, думаю ли я, что музей признает какие-либо проблемы, которые мы подняли в нашей презентации. Другой сказал, что мой вывод был «довольно пугающим», что, по-видимому, было воспринято как похвала. Я ответила, улыбнулась там, где этого требовал диалог, и наблюдала, как каждый из них направляется к человеку, которого уже выбрал.
К тому моменту, когда проход почти полностью заполнился, место рядом со мной оставалось пустым.
Это было предпочтительнее. Я выбрала место у окна, потому что мне нужно было пространство, а с другими людьми приходилось вести беседу, идти на компромиссы и постоянно следить за тем, где заканчиваются их конечности. В одиночестве я могла управлять подлокотником, регулировать вентиляцию без лишних переговоров и провести всю поездку, не будучи втянутой в чей-то социальный кризис. Я вытянула ноги в проход и сосредоточилась на практических преимуществах, пока небольшая впадина под ребрами не стала объясняться недоеданием завтрака.
Кэсси поднялась на борт, пока мистер Хэллоуэй в третий раз пересчитывал один и тот же ряд. Она остановилась у самого входа, пока он проверял ее имя, одной рукой держась за ремешок сумки, а ее медово-светлые волосы плавно ниспадали на одно плечо. Ее форма выглядела нетронутой влажным утром, несмотря на то, что все остальные прибыли в пиджаках, потемневших от дождя, и с развевающимися на ветру подолами. Она коротко поздоровалась с кем-то из группы поддержки, проигнорировала футболиста, который с надеждой подвинулся к окну в своем ряду, и начала идти по проходу.
Перед моим местом было несколько свободных мест. Кэсси прошла мимо каждого из них.
Я наблюдал за её приближением, не двигая ногами. За дни, прошедшие после нашей презентации, мы обсудили два задания, оскорбляли друг друга в трёх разных коридорах и по-прежнему отказывались упоминать о том, что она проснулась, обняв меня, в моей постели. Нам почти удалось восстановить нечто, напоминающее нормальную жизнь, если только никто не будет проверять, как часто я ловил её на том, что она уже смотрит на меня, или как быстро моё внимание привлекало её всякий раз, когда она входила в комнату.
Кэсси остановилась рядом с моим сиденьем и опустила взгляд на мои ноги, вытянутые поперек прохода. «Правда?»
«Мне было комфортно».
«Вы занимаете место, достаточное для трех человек».
«Это похоже на инженерную ошибку».
«Под вашими ногами пустое сиденье».
«В автобусе повсюду пустые места».
"Я заметил."
Ответ не сразу принял нужную форму. Она заметила другие места. В любом случае, она выбрала именно это.
Я скрестила лодыжки, вместо того чтобы двигаться. «Тогда, похоже, вы сами себе создали эту проблему».
Ее пальцы крепко сжали ремешок сумки. «Отойди, Квинвейл».
«Спросите вежливо».
«Я бы предпочёл постоять час».
«Это по-прежнему один из вариантов».
Очередь позади нее начала сужаться, хотя все делали вид, что не слушают. Кэсси оглянулась на них, а затем снова обратила внимание на меня с холодной решимостью, которую обычно проявляла к тем, кто совершил ошибку, публично выразив ей несогласие. «Уходите, пока я вас не перелезла через вас».
Изображение было настолько детальным, что мое тело отреагировало так, словно она уже уперлась рукой в сиденье и встала между моих колен. Жар разлился по затылку, а мое внимание было приковано к линии ее юбки, углу наклона ног и точному расстоянию, на которое ей нужно было приблизиться, чтобы пройти мимо меня. Я мог замечать рот Кэсси, ее тело или расстояние между нами лишь ограниченное количество раз, прежде чем влечение переставало звучать как обвинение и становилось все более правдоподобным объяснением.
Осознание такой возможности не означало, что я должен был принять все, что с ней связано.
Я подтянула ноги к себе. «Ваши манеры по-прежнему ужасны».
«Ваша капитуляция по-прежнему неизбежна».
Кэсси скользнула на место у прохода и засунула сумку под колени. Ее бедро прижалось к моему, когда она устраивалась, а затем и вся длина ее бедра, когда она поправляла юбку и пристегивала ремень безопасности. Сиденья были достаточно узкими, чтобы избежать некоторого контакта, хотя и не настолько узкими, чтобы объяснить, почему ни я, ни она не поправили его, когда она перестала двигаться. Она разгладила пиджак и посмотрела вперед, как будто только что не прошла мимо половины класса, чтобы сесть рядом со мной.
«Ты мог сидеть с кем угодно», — сказал я.
«Я всё ещё могу переехать».
«Вы уже дважды угрожали этим, но так и не продемонстрировали никаких действий».
Кэсси повернула голову, изучая меня с выражением лица, слишком спокойным, чтобы быть невинным. «Ты просишь меня остаться?»
«Я выявляю несоответствие».
«Конечно, ты прав».
Ее губы слегка изогнулись в улыбке, прежде чем она отвела взгляд. За последнюю неделю выражение ее лица стало сложнее определить. Кэсси по-прежнему улыбалась, когда находила слабость, но в последнее время победа, казалось, включала меня, а не требовала моего уничтожения.
Мистер Хэллоуэй закрыл дверь и, отказавшись от четвертой попытки пересчитать людей, потребовал, чтобы все сели. Водитель отъехал, прежде чем несколько студентов подчинились, и жалобы, доносившиеся из задних рядов и через плечо Кэсси, попали мне в глаза. Она одной рукой ухватилась за сиденье перед нами, сильнее прижимая колено к внешней стороне моей ноги, и ее аромат, принадлежавший ей, достиг меня сквозь химический цитрусовый запах и запах горелого кофе в автобусе. Замороженные цитрусовые, белая камелия и охлажденный ванильный мускус стали настолько привычными, что мое внимание привлекли их раньше, чем изменение маршрута снаружи или голоса позади нас.
Мое тело начало воспринимать Кэсси как важную персону еще до того, как я решила, хочу ли я этого.
«Вы выглядите напряженным», — сказала она.
«Ты сидишь на мне».
«Я рядом с тобой».
«Различие становится чисто теоретическим».
«Вы занимаете неоправданно много места для человека такого низкого роста».
Я многозначительно перевел взгляд на ее ноги. «Некоторые из нас созданы эффективными».
Ее взгляд проследил за моим, а затем вернулся к моему лицу. Под макияжем появился легкий румянец, настолько незаметный, что я мог бы его и не заметить, если бы наблюдение за Кэсси не стало одним из немногих занятий, которые я выполнял без усилий.
«Ты снова пялишься».
«Я проверял источник проблемы».
"И?"
«Плохое пространственное мышление».
«Интересно. Я предположил, что это ревность».
«О коленях?»
«О любом, кто может дотянуться до верхней полки, не совершив при этом тяжкого преступления».
Я повернулась к окну, прежде чем она успела увидеть, что заставила меня улыбнуться. Ворота Рейвенреста скрылись позади нас, за ними последовали строгие каменные фасады Хайтса и голые деревья, выстроившиеся вдоль аллеи. Наши отражения плыли над проплывающим городом всякий раз, когда свет падал на стекло, Кэсси была достаточно близко, чтобы наши плечи соприкасались. На мгновение мы выглядели как люди, которые сели в один пансион, потому что, сидя рядом, не нужно было разговаривать.
Прежде чем образ успел закрепиться в памяти, я переключил внимание на улицу.
Мальчик позади нас начал постукивать пяткой по металлическому каркасу сиденья. Ритм был непостоянным, повторялся дважды подряд, а затем прерывался на достаточно долгое время, чтобы я успела дождаться его возвращения. Над мной с другим интервалом дребезжала вентиляционная решетка, а кто-то дальше по спине включал видео через динамик телефона, и те же четыре ноты повторялись под разговор о тренировке чирлидеров. Мой большой палец нащупал край манжеты пиджака, прежде чем я сознательно потянулась к нему, прокатывая шов между пальцами и надавливая на гребень шва под ногтем. Другая рука начала постукивать по бедру в последовательности, почти совпадающей с ударом вентиляционной решетки: три удара, затем два, а затем снова три, когда туфля снова ударялась о каркас.
Кэсси замолчала. Я предположил, что она смотрит на дорогу, пока ее рука не легла на мою.
Контакт был легким: два пальца лежали на моих костяшках, а большой палец один раз надавил на боковую сторону указательного пальца. Она не сдерживала движение и не привлекала к нему внимания. Она просто прерывала конкурирующие ритмы чем-то размеренным.
Моя рука неподвижно скользнула под её руку.
Вентиляционное отверстие продолжало дребезжать, и ботинок снова ударился о раму. Я слышал оба звука, но ни один из них не застрял прямо за моими глазами.
«Эта манжета вот-вот порвется», — сказала Кэсси, не отрывая взгляда от экрана.
«Бывало и хуже».
«Ты всё это искажаешь с тех пор, как мы выехали с парковки».
«Мы ушли шесть минут назад».
"Да."
В её голосе не было иронии, что придавало замечанию гораздо более личный характер, чем оскорбление. «Ты считала?»
«Я это заметил».
Обычно, когда меня замечали, это означало, что меня поправляли. Учителя говорили мне сидеть спокойно, перестать постукивать, быть внимательной, как будто видимое неудобство было актом неповиновения, совершаемым из-за их неудобства. Даже люди с благими намерениями склонны были рассматривать движение как проблему, а не как то, что мешает мне стать такой же. Кэсси не говорила мне остановиться. Ее большой палец снова медленно и предсказуемо двигался по моему пальцу, и мое внимание было приковано к давлению, а не к окружающим звукам. Моя челюсть расслабилась, прежде чем я поняла, что сжимала ее.
Кэсси тоже это заметила.
«Как ты это делаешь?» — спросил я.
Ее взгляд переместился на меня. «Что ты делаешь?»
Я слегка приподнял наши руки.
На этот раз на ее лице появилась неуверенность, которую она затем скрыла за чем-то более холодным. «Ты пытался составить один узор из трех разных звуков. А я дала тебе один, который не менялся».
Она сказала это так, будто просто решила поставленную перед ней проблему, а не вмешалась в работу моего тела и не заставила замолчать то, что я годами училась скрывать.
«Вы изучали меня».
«Вы затрудняете проявление тонкости».
«Это не объясняет, почему вы знали, что сработает».
«Я кое-что попробовал».
«И сразу же добились успеха?»
Кэсси слегка приподняла губы. «Некоторые из нас от природы одарены».
Мне следовало её оскорбить. Вместо этого я посмотрела на её руку поверх моей и почувствовала пустоту там, где раньше был шум. Селена знала, когда мне нужно меньше вопросов или тишина в комнате. Мама распознавала предупреждающие признаки, предшествующие неконтролируемому течному состоянию. Учителя научились игнорировать те движения, которые можно игнорировать, не прерывая урок. Никто никогда не видел, как формируется эта закономерность, и не входил в неё так чисто, что моё тело приняло изменения без сопротивления.
Осознание этого ударило в то же самое уязвимое место, что и выбор места.
Я отдернула руку, прежде чем успела осознать какое-либо из этих чувств. «Вы по-прежнему вызываете беспокойство».
Кэсси откинулась назад, сохраняя дистанцию, но не акцентируя на этом внимание. «Твой наручник остался цел».
«Уверен, оно оценит ваше вмешательство».
«Кто-то должен это сделать».
Слова прозвучали так мягко, что я не мог решить, можно ли их расценить как очередное оскорбление. Прежде чем я успел что-либо ответить, она повернулась к проходу, оставив свое колено на моем, словно этот контакт относился к совершенно другой категории.
Автобус спустился с района Хайтс в старый район Доминвейл, где улицы сужались, а потемневшие от непогоды каменные здания теснились друг к другу. Дождь стекал по окнам дрожащими струйками. Большинство студентов устроились в наушниках, разговаривали или наслаждались особой тишиной, когда люди, сидя рядом с теми, кого знали много лет, смотрели в свои телефоны.
Кэсси оставалась рядом со мной, не требуя разговора. Тишина всегда давалась мне легко. Большую часть жизни я провела в окружении людей, которые достаточно хорошо меня знали, чтобы узнавать мое лицо, но слишком плохо, чтобы замечать, когда я исчезала. Эта тишина ощущалась по-другому. В ней были вес и тепло. Когда я подвинулась, чтобы освободить место для сумки, Кэсси подстроилась под меня, а не воспользовалась этим движением, чтобы отдалиться.
«Вы чуть не подожгли свои карточки с заметками во время презентации», — сказала она спустя несколько минут.
"Я не."
«Уголок третьей карты дымился».
«Было тепло».
«Бумага не должна нагреваться во время проведения муниципальных исторических экскурсий».
«Вы меня провоцировали».
«Я исправил ваше утверждение».
«Вы публично исправили это».
«Мы проводили презентацию».
«Излишне публичная среда».
Кэсси тихонько рассмеялась. «Ты была хороша».
Слова были сказаны так непринужденно, что я чуть не пропустил их. Я повернулся к ней, но, похоже, ее больше интересовали капли дождя, стекающие по лобовому стеклу.
"Я знаю."
«Принятие комплимента вас не убьет».
«Я согласился».
«Вы превратили это в самовосхваление».
«Это более эффективно».
Ее взгляд снова встретился с моим, в ее выражении лица смягчилось веселье. «Ты все еще хорошо играл».
Что-то шевельнулось у меня под ребрами, стало достаточно теплым, чтобы вызвать дискомфорт. Кэсси бросала мне вызов на каждом этапе проекта, не позволяя мне прятаться за гневом или необоснованной уверенностью. Ее одобрение имело значение, потому что она не давала его дешево, и это был еще один факт, который я предпочитала не обсуждать.
«Ты был вполне терпим», — сказал я.
«Осторожно. Кто-то может подумать, что я тебе нравлюсь».
Это слово вошло в пространство между нами и изменило его.
Насмешка на лице Кэсси померкла, словно она услышала в предложении больше, чем хотела вложить. Я могла бы спасти нас обеих оскорблением. У меня были сотни таких, рассортированных по теме и степени серьезности. Вместо этого мой взгляд опустился на ее губы.
Кэсси тихонько вдохнула.
Достопримечательность.
На этот раз слово прозвучало без особых возражений. Оно объясняло жар, поднимающийся под моей кожей, то, как мое внимание постоянно возвращалось к ней, и тревожное удовлетворение от того, что именно ее она выбрала, когда все остальные места оставались свободными. Оно объясняло, почему мне хотелось продолжать ее раздражать, пока она не посмотрит на меня вот так, застыв между гневом и чем-то, что ни я, ни она не решались осознать.
Это не объясняло, что мне со всем этим делать, и почему желание обладать Кэсси отличалось от смутного, отстраненного интереса, который я иногда испытывала к мальчикам. Эта проблема ждала меня за пределами того, что я была готова обдумать.
Я повернулся к окну. «Люди думают много неправильных вещей».
Кэсси помолчала немного. «Да».
Автобус свернул на восьмой маршрут, и город стал проноситься всё более длинными отрезками между светофорами. Мистер Хэллоуэй заснул в трёх рядах впереди, прижав подбородок к груди. Разговоры затихли, когда ранний час и движение автобуса стали брать верх. Плечи Кэсси постепенно опустились рядом со мной, и она попыталась скрыть зевок с достаточной настойчивостью, чтобы он стал более заметным.
«Можешь поспать», — сказал я.
«Я не устал».
«Ты чуть не проглотил собственное лицо».
«Это физически невозможно».
«Тогда воспринимайте это как предупреждение».
Она поерзала на сиденье. «Разбудите меня, если мистер Хэллоуэй начнет давать образовательные комментарии».
«Я бы не стал вмешиваться в оказание неотложной медицинской помощи».
Ее глаза были закрыты, хотя уголок рта приподнят. «Разбуди меня, если решишь что-нибудь украсть».
«Вы предполагаете, что я приглашу на заседание совета директоров».
«Вам требуется надзор».
«Мне нужны компетентные сообщники».
Кэсси приоткрыла один глаз. «Значит, ты меня пригласишь?»
Я снова посмотрел в окно. «Иди спать, Фэрборн».
Она слушалась с подозрительной легкостью. Ее дыхание постепенно менялось, теряя свой размеренный ритм по мере того, как автобус вез нас все глубже в город. Я наблюдал, как капли дождя собираются и растекаются по стеклу, хотя часть моего внимания оставалась прикована к каждому малейшему движению рядом со мной. Скрещенные руки Кэсси расслабились. Она слегка наклонила голову в сторону прохода, выровняла положение и медленно поплыла в мою сторону.
Когда её висок впервые коснулся моего плеча, она выпрямилась, не проснувшись полностью. Во второй раз она осталась стоять.
Её вес прижался ко мне с такой знакомой теплотой, которой ни один из нас не смог безопасно достичь. Я знал, как она дышит, когда наконец перестаёт бороться со сном. Я знал, как её тело ищет тепла и как крепко она держится, когда её защитные механизмы ослабевают. Эти воспоминания принадлежали моей спальне несколькими ночами ранее, где усталость и темнота служили оправданиями, которые ни один из нас не ставил под сомнение.
Здесь не было никаких оправданий, кроме того выбора, который Кэсси уже сделала, пройдя мимо каждого второго места.
Без того натянутого напряжения, которое она носила в Рейвенресте, она выглядела моложе, едва заметные тени под глазами были более отчетливыми. Прядь волос изогнулась по ее щеке. Моя рука поднялась, прежде чем я решил, что хочу сделать, и остановилась на полпути между нами.
Я хотел его переместить.
Желание было достаточно простым, чтобы его распознать, но совершенно не поддавалось оправданию. Вместо этого я опустил руку к сумке и поправил плечо так, чтобы край моего пиджака не впивался ей в щеку. Кэсси тихо выдохнула и наклонилась ближе.
Напротив, одна из девушек из студенческого совета это заметила. Ее глаза расширились, прежде чем она отвела взгляд с преувеличенной сдержанностью человека, уже пишущего сообщение. Я увидела ее отражение в окне, пока она не увлеклась своим телефоном.
Кэсси продолжала спать.
За мной часто наблюдали. Они следили, когда я переходила коридор, отвечала на вопрос, спорила с учителем или теряла самообладание настолько, что это становилось забавно. Они знали, в какие команды я вступала и от каких вечеринок отказывалась. Они знали, что я красивая, потому что люди годами внушали мне, будто красота — это то же самое, что и известность.
В те времена, когда выбор был обычным делом, никто меня не выбирал.
У Кэсси было.
Эта мысль открыла мне нечто, что я не собирался называть, поэтому я сосредоточился на физических деталях: на том, как её голова прижалась к моему плечу, на едва заметном движении её волос под моим подбородком, на тепле её бедра рядом с моим. Всё это можно было отнести к влечениям, а влечение было всего лишь реакцией. Оно не обязательно должно было означать доверие, тоску или что-либо ещё, требующее чего-то взамен.
Автобус покачивался на длинном повороте, и моя голова опустилась, прижавшись к её голове. Такое положение было удобнее для шеи. Движение автобуса прижало нас друг к другу. Кэсси бы обвинила меня, если бы проснулась с судорогой. Я позволила всем трём объяснениям занять мои мысли, не задумываясь, какому из них я верю.
Кэсси тихонько хмыкнула и плотнее прижалась ко мне. Последнее напряжение покинуло мое плечо, и на несколько минут езда в автобусе стала почти терпимой.
Затем мой гламур рассеялся.
Я почувствовала, как давление вокруг глаз спало, прежде чем увидела изменение в стекле. Зеленый цвет сменился глубоким звездным коричневым, золотые и серебряные вкрапления цеплялись за дождевые струи. Я собрала магию, чтобы исправить это, но Кэсси двинулась с места, прежде чем маска полностью вернулась.
Ее ресницы медленно приподнялись, сон оставил на ее лице выражение безжизненности, когда ее взгляд, с расстояния нескольких сантиметров, остановился на моем лице. Она смотрела прямо мне в настоящие глаза.
Страх сжал мою руку на ремешке сумки, но я оставалась неподвижной. Брови Кэсси нахмурились от попытки понять, что она видит, но на ее лице не было ни подозрения, ни отвращения. Удивление смягчило ее черты лица так, как я никогда не видела, когда она была в полном сознании.
«Твои глаза», — пробормотала она хриплым от сна голосом. — «Они прекрасны».
Эти слова проникли в меня чище, чем любое оскорбление.
Я вернула волшебство на место. Зеленый цвет закрыл звездный свет, и Кэсси моргнула, словно это изменение было сном, а не моей виной. На мгновение мне показалось, что она выпрямится и потребует объяснений. Вместо этого ее глаза снова закрылись, и она снова прижалась ко мне плечом с тем же беззащитным доверием, принимая человека под своей щекой, даже если еще не понимала, что увидела.
Мой большой палец начал водить по тому же короткому участку ремешка сумки, повторяя движение, пока пальцы Кэсси не сместились у нее на коленях и не легли легко на мои. Она спала, и движение могло быть случайным, но мой большой палец все равно остановился под ее прикосновением.
К тому моменту, когда за запотевшим от дождя стеклом показался музей, Кэсси все еще прислонялась ко мне, ее рука накрывала мою, а сиденье рядом с нами было таким теплым, какого пустое место никогда не смогло бы вместить.
Кэсси проснулась, когда автобус замедлил ход под крытым входом в музей, хотя она не сразу подняла голову. Ее пальцы сжались над моими, прежде чем к ее лицу вернулось осознание, и затем она выпрямилась быстрым, контролируемым движением человека, надеющегося, что скорость сотрет улики.
Она поправила волосы, проверила переднюю часть пиджака и посмотрела в сторону прохода, а не на меня. «Из вас получилась на удивление неплохая подушка».
«Ты привязалась ко мне».
«Дорога была неровной».
«Дорога не сама положила твою руку на мою».
Кэсси опустила взгляд. Мой большой палец уже снова начал обводить край ремешка, но теперь уже медленнее, движение больше не было обусловлено шумом вентиляционного отверстия, обувью и всеми остальными звуками, конкурирующими за место. «Похоже, тебе нужна помощь».
«Ты спал».
«Я талантлив, даже когда не нахожусь в бессознательном состоянии».
Двери автобуса открылись прежде, чем я успела ответить, выпустив холодный воздух и влажный минеральный запах музейного двора. Студенты начали собирать сумки и проталкиваться в проход, сразу же убедившись, что, если встать первыми, дверь будет шире. Кэсси оставалась сидеть, пока не прошла первая волна наплыва, то ли потому, что у нее было элементарное пространственное мышление, то ли потому, что для выхода кому-то из нас нужно было признать, что большую часть поездки она ехала против меня.
Она взглянула мне в лицо, когда мы стояли. Ее взгляд остановился возле моих глаз, она искала что-то, что уже не скрывалось за внешней привлекательностью, но ничего не сказала. Комплимент все равно остался у меня в памяти.
Снаружи музей возвышался над внутренним двором, выложенный белым камнем и темным стеклом. Строгие углы и отполированные колонны создавали впечатление, что история становится более правдивой, когда она хранится в дорогом здании. Дождь покрыл ступени глазурью, превратив бронзовую статую канцлера Ренфолла в полосатую, неодобрительную тень над входом. Мистер Хэллоуэй собрал нас под навесом, дважды пересчитал всех и предупредил, что любой, кто отделится от группы, проведет обратный путь, сидя рядом с ним.
Кэсси подошла ко мне ближе. «Эффективное средство сдерживания».
«Он храпит».
«И вы тоже».
"Я не делаю."
«Вы не можете это доказать».
«Ты проснулся первым».
Ее губы изогнулись в улыбке, и она двинулась вместе с классом, прежде чем я успел решить, означает ли этот ответ, что она слушала, как я сплю.
В вестибюле пахло лимонным лаком, влажной шерстью и воздухом из кондиционированного помещения, очищенным от всех следов времени. Белый свет равномерно распределялся по мраморному полу, отражаясь в стеклянных витринах и интерактивных экранах, отображавших утвержденные хронологии в изысканных оттенках синего. Даже эхо казалось тщательно выверенным. Шаги, отступавшие от сводчатого потолка, не оставляли следов, свойственных тем, кто их оставил.
Мистер Хэллоуэй провел нас к основной экспозиции, посвященной консолидации, в то время как экскурсовод музея объяснил, что мы начнем с первоначальных окружных альянсов, продолжим рассмотрением пограничных соглашений и закончим созданием современного совета. Маршрут следовал той же структуре, что и наша презентация, за исключением того, что все сложные моменты были сглажены, пока формирование Доминвейла не стало напоминать историю административного успеха, прерываемую лишь незначительными разногласиями и досадными конфликтами в расписании.
Кэсси пошла рядом со мной, не дожидаясь просьбы. Другие студенты естественным образом разделились на пары, когда экскурсовод направил нас к первой галерее, и никто не обратил внимания, когда она осталась стоять у меня за плечом. После поездки на автобусе этот выбор должен был показаться менее значимым. Но этого не произошло.
Первая фреска занимала целую стену под заголовком «ОСНОВАТЕЛЬНЫЙ КОНГРЕСС ГОМИНИИ». Вокруг длинного стола стояли представители народа, держа в руках перья над оригинальным договором; лица каждого были выстроены в торжественном согласии. Свет лился сквозь расписные окна позади них, наполняя сцену таким божественным благосклонным блеском, что сделать двусмысленность невозможной. На границах не было спорных районов. Снаружи не ждали частные исполнители. Никто, похоже, не прибыл под угрозой.
Экскурсовод охарактеризовал соглашение как начало мирного регионального единства.
Под ладонями скопилось тепло.
Я скрестил руки, чтобы спрятать ладони, и сосредоточил взгляд на расписанном столе. Из вентиляционного отверстия над фреской доносился тихий, прерывистый свист. Кто-то рядом с экраном постоянно переключал интерактивную карту, пока повествование не заканчивалось, повторяя одно и то же предложение каждые несколько секунд. Мой ноготь большого пальца нащупал шов внутри рукава и надавил, пока ткань не обтянула его.
Костяшки пальцев Кэсси коснулись моих в том месте, где я скрестила руки.
Прикосновение было настолько кратковременным, что выглядело случайным. Ее мизинец оставался зацепленным за край моей ладони, оказывая постоянное давление, которое позволяло теплу накапливаться, не выходя наружу.
Она не смотрела на меня.
Экскурсовод продолжил объяснять, как конкурирующие районы осознали преимущества единого управления. Кэсси нажала один раз, затем задержала палец. Мои плечи слегка опустились, и острота под кожей сменилась с пламени на тепло.
Она снова это заметила.
Мне ужасно не понравилось, какое облегчение это принесло.
Мистер Хэллоуэй остановил группу под фреской и попросил нас сравнить изображенную сцену с первоисточниками, которые были заданы перед поездкой. Большая часть класса внимательно изучала табличку с интересом тех, кто понимал, что последует рабочая тетрадь. Кэсси наклонила голову, читая хронологию под картиной, а затем подняла руку.
«Разве соглашение не было подписано во время активного прекращения огня?»
Профессиональная улыбка экскурсовода слегка натянулась. «Ключевые переговоры проходили в период снижения интенсивности боевых действий».
«Это не одно и то же».
Мистер Хэллоуэй посмотрел на нее с выражением лица, разрывающимся между академическим одобрением и пониманием того, что музей не предложил нам подвергнуть сомнению его язык.
Экскурсовод указал на фреску. «Художник изображает политическое значение подписания соглашения, а не все военные обстоятельства, связанные с ним».
Кэсси изучала изображения представителей разных районов. «Отдаленные районы вообще не представлены».
«Первоначальное соглашение касалось центральных районов».
«На мемориальной доске написано, что это заложило основу для регионального единства».
«Да, так и было».
«Тогда изображение людей, исключенных из этого процесса, могло бы быть уместным».
Несколько студентов бросили на нее взгляды. Улыбка экскурсовода стала хрупкой, но тон Кэсси оставался холодным и почти вежливым, что делало невозможным обвинение ее в создании сцены без признания того, что проблема заключалась в вопросах.
Г-н Хэллоуэй вмешался, прежде чем конфликт перерос в открытую враждебность. «Фреска отражает более позднюю гражданскую интерпретацию этого события. Это различие заслуживает внимания».
Взгляд Кэсси переместился на меня.
Удовлетворение, которое я испытал, было до боли близко к восхищению. Она, взглянув на ту же самую отполированную ложь, обнаружила скрытое под ней лезвие, и ей не понадобилось мое указание. Это осознание сделало ее прекрасной, и это никак не связано с ее волосами, губами или формой ее тела рядом с моим.
Это не уменьшило сходство с влечением. Наоборот, проблема только усугубилась.
«Постарайся не выглядеть такой довольной», — пробормотала она, когда группа перешла в следующий зал.
«Мне доставляет удовольствие наблюдать, как профессионалы терпят неудачу при ответе на элементарные вопросы».
«Ты почти улыбнулась».
«Я испытывал чувство неловкости за других».
«Для музея?»
«За вашу сдержанность. Вы явно плохо себя чувствуете».
Когда мы проходили под аркой, Кэсси наклонилась ближе. «Ты кивнула мне».
«У меня что-то попало в глаз».
«Это было соглашение?»
"Временно."
Ее плечо коснулось моего, и улыбка, которую она пыталась скрыть, оставалась видимой в зеркале рядом с нами.
В следующих залах прослеживалась история развития города с помощью карт, земельных реестров и тщательно отобранных выдержек из более поздних исторических документов городского совета. Поселения превращались в административные зоны. Вооруженные конфликты становились периодами нестабильности. Изменения численности населения отображались как резкие цветовые переходы между картами. Даты в основном были точными. Это едва не ухудшило впечатление от экспозиции.
Кэсси заметила пропавшие поселения раньше меня.
Мы стояли перед многослойной картой, показывающей районы до и после второй экспедиции, а экскурсовод объяснял, как небольшие поселения были включены в развивающийся город. Кэсси наклонилась к стеклу, пока ее дыхание слегка не затуманило нижний угол.
«Они убрали Беллуотера», — сказала она.
Я проследила за ее взглядом. На первом слое выцветшими буквами было обозначено поселение у реки. На более позднем слое границы района простирались на ту же территорию, но название того, что занимало ее раньше, оставалось неизменным.
«Беллуотер был заброшен», — сказал я.
«После расширения».
«Это официальная последовательность событий».
«То же самое можно сказать и обо всём, что находится в этой комнате».
Ее палец скользнул по стеклу, не касаясь его, и двинулся на юг вдоль старой границы. «Мерекросса тоже больше нет. И Хэллоу Фен тоже».
Я нашла четвёртый экземпляр ещё до того, как она дала ему имя. «Дейвен Холлоу».
Кэсси посмотрела на меня. «Ты знала».
«Я умею читать карты».
«Вы смотрели прямо на это».
«Стертое было сделано некачественно».
Ответ был верен, хотя и неполный. Имена существовали в запретной истории, и подробности никогда не будут показаны в музее. Беллуотер не был заброшен до объединения. Хэллоу-Фен сопротивлялся дольше, чем признавали центральные архивы. Дэйвен-Холлоу исчез с более поздних карт после того, как сама Завеса странным образом обернулась вокруг этого района.
Кэсси еще секунду наблюдала за мной, узнавая форму скрытой информации, даже если не могла определить, что именно ее заполняло.
Экскурсовод позвал всех вперед, и мы последовали в последний зал, где современные залы заседаний совета были воссозданы в отполированной миниатюре. К тому времени давление за глазами снова начало нарастать. Каждая экспозиция брала что-то жестокое и сложное и упорядочивалась настолько, чтобы ее могли понять даже школьные группы. Музей не просто опускал людей, скрытых Завесой. Он использовал их отсутствие, чтобы доказать, что они никогда не имели значения.
Когда мистер Хэллоуэй объявил пятнадцатиминутный перерыв перед самостоятельной частью маршрута, я покинул группу, прежде чем кто-либо успел спросить, куда я иду.
В сторону от главной галереи отходил туалетный коридор, рядом со стойкой обслуживания, за которой тихо спорила женщина с принтером. Я последовал указателям за два угла и протиснулся внутрь, обрадовавшись внезапному затиханию голосов. В помещении было пусто, нарушалось лишь жужжание люминесцентных ламп и медленное капание крана, который кто-то не закрыл полностью.
Я уперлась обеими руками в раковину и посмотрела на себя в зеркало. Зеленые глаза. Рыжие волосы. Округлые уши. Ничто в отражении не указывало на то, что половина музея была построена на месте людей, которые сочли бы меня нечистой, даже если бы люди снаружи знали достаточно, чтобы бояться.
Дверь открылась позади меня.
Кэсси вошла, осмотрела кабинки и подошла к следующей раковине.
«Ты следил за мной».
«Девочки, по всей видимости, не способны самостоятельно пользоваться туалетами».
«Вы никогда в жизни не уважали общественные нормы, если они не приносили вам пользы».
«Этот справился».
Я включила холодную воду и пустила её по пальцам. «Как?»
«Вам оставалось всего три минуты до того, как вы расплавите фреску».
«Я проявил удивительную сдержанность».
«Ты так сильно сжала руки, что ногти чуть не проткнули рукава».
Я посмотрела на её отражение. «Ты слишком много замечаешь».
«И вы тоже».
Даже после того, как я выключила воду, кран продолжал капать между нами. Кэсси открыла сумку, достала пудреницу и проверила макияж, который не требовал коррекции. Она не пошла за мной, потому что ей нужно было зеркало. Мы обе это знали, вероятно, поэтому ни одна из нас об этом не сказала.
«Сколько?» — спросила она.
«Сколько чего?»
«Ошибки».
«В музее?»
Она кивнула.
«Мы учитываем упущения, противоречия или преднамеренные манипуляции?»
«Все три».
«Затем я остановился на двадцати семи пунктах, потому что экскурсовод начала повторяться».
Кэсси захлопнула пудреницу. «Тридцать один».
Я повернулся к ней. «Невозможно».
«Вы пропустили четыре пункта обмена».
«Я обнаружил поселения».
«Вы нашли Дэйвен-Холлоу после того, как я определил закономерность».
«Я разрешил вам участвовать».
Ее взгляд стал более острым. «Вы также упустили из виду, что первая карта, выставленная рядом с моделью совета, была датирована на шесть лет позже расширения, которое она якобы документировала».
«Позже его воспроизвели».
«Согласно легенде, это произошло одновременно с этим событием».
«Это может быть расцениванием как некомпетентность».
«Это имеет значение».
«Только если мы оцениваем институциональные неудачи, а не искажения истории».
"Мы."
«Вы изменили правила после поражения».
Кэсси положила пудреницу обратно в сумку. «Можешь доказать».
Вызов ворвался в комнату с такой силой, что кран показался тише.
«Что доказать?»
«Я не прав».
«Вы хотите, чтобы я допросил куратора?»
«Я хочу, чтобы вы признали, что я видел больше, чем вы».
«Они не эквивалентны».
«Так бы и было, если бы вы обладали честностью».
Я скрестил руки. «Вы очень смелы для человека, который рассчитывает на публичную выставку».
Взгляд Кэсси метнулся к двери. «Общественная выставка — не единственный экспонат в здании».
Я проследил за направлением её взгляда. «Ты что-то видела».
«По пути внутрь».
"Что?"
«За входом в туалет находится служебный коридор. В справочнике он обозначен как дополнительный фонд».
«Это означает хранение».
"Обычно."
«Складское помещение для персонала».
"Вероятно."
«Ты проследовал за мной в ванную, чтобы предложить мне проникнуть на чужую территорию».
Улыбка Кэсси медленно появилась на лице. «Я пошла за тобой, потому что тебе показалось, что тебе нужно место потише. О том, что ты нарушила правила, я подумала уже потом».
Первое предложение задело меня за живое, так как её рука затихла в автобусе. Я сосредоточился на втором. «Вы бы не смогли пройти дальше стойки обслуживания».
«Вы выглядите обеспокоенным».
«Я пытаюсь избежать задержания вместе с вами».
«Вам бы понравился этот спор».
«С охраной музея?»
"Со мной."
Она подошла ближе, так близко, что раковина уперлась мне в тыльную сторону ладоней. Ее глаза встретились с моими в зеркале, сияя тем же соревновательным пылом, который сопровождал нас на протяжении всей презентации. Это уже не была враждебность, хотя в ней еще оставалось достаточно остроты, чтобы ее можно было отрицать.
«Вы думаете, что знаете, что они убрали, — сказала она. — Я думаю, здесь гораздо больше, чем показано на выставке. Одна из нас может продолжать притворяться, что ей не любопытно».
«Вы принимаете осторожность за страх».
«Тогда докажи это».
Слово «притяжение» было неудобным для описания того удовольствия, которое охватило меня, когда Кэсси посмотрела на меня так: дерзко, уверенно и так близко, что я чувствовал ее тепло сквозь два слоя униформы.
Я отодвинулся от раковины. «Ваша техника до смешного очевидна».
«Это сработало».
«Это по-прежнему не доказано».
Кэсси придержала для меня дверь жестом, слишком элегантным для того, что мы собирались сделать.
Стойка обслуживания по-прежнему была занята спором о принтере. Мы не торопясь пересекли коридор, прошли мимо табличек с указанием туалетов и обнаружили неприметный боковой коридор, который заметила Кэсси. Табличка под потолком обозначала это место как «ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ И ДОСТУП ДЛЯ КУРАТОРОВ». Дверь в конце коридора, предназначенная только для персонала, была слегка приоткрыта, ее не закрывала тележка, нагруженная архивными коробками.
Кэсси посмотрела на меня.
Я посмотрел на начало.
«Ты это спланировал», — прошептала я.
«Я надеялся, что в музее работают люди, которые так же уважают процедуры, как и его историки».
Мы проскользнули мимо тележки и вошли, прежде чем женщина за стойкой подняла голову.
Коридор за дверью был тусклее, чем галереи, освещенный узкими светильниками, которые оставляли пространство между дверями в тени. В воздухе пахло старой бумагой, пылью и чем-то металлическим под ними. Не совсем магией. Следы были слишком слабыми и слишком старыми для этого, но Завеса коснулась чего-то поблизости и оставила на моей коже давление, которое усиливалось с каждым шагом.
Кэсси подошла ко мне, читая надписи на табличках, пока мы проходили мимо. Реставрация. Некаталогизированные приобретения. Региональные архивы. Она замедлила шаг у последней комнаты, где на выцветшей табличке было написано: «ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ ДО УСТАВА».
«Либо здесь хранятся интересные документы, — сказала она, — либо здесь хранится асбест».
«Музей может содержать в себе множество истин».
Дверь была не заперта.
Внутри, вдоль двух стен, под полками, заставленными архивными коробками, стояли картотечные шкафы. Свернутые карты лежали в узких ящиках рядом с терминалом, настолько старым, что на его фоне компьютеры в школьной библиотеке казались довольно внушительными. За рабочим столом висела большая карта района, бумага на которой пожелтела, а границы были отмечены чернилами, а не цветной печатью.
Кэсси сразу же принялась за дело.
Я остался у двери, потому что меня уже что-то нашло.
Ощущение было слабым, скорее пульсацией под полом, чем звуком, но оно повторялось с достаточной регулярностью, чтобы моя магия откликнулась. Жар собрался в моей ладони и привлек мое внимание к ряду неглубоких ящиков под картой. На большинстве из них были напечатанные этикетки. На одном, ближе к низу, была только рукописная дата, написанная до заключения устава, и частично стертый код классификации.
Я двинулся в его сторону.
Кэсси оглянулась через плечо. «Ты что-то нашла».
«Я нашел ящик».
«Похоже, вас это меньше задело».
Металлическая ручка была холодной на ощупь. Под этим холодом что-то давило в ответ.
Ящик был заперт, хотя механизм казался старше, чем та палата, которая в нём находилась. Я прижала большой палец к защёлке и позволила лёгкому теплу проникнуть под кожу. Недостаточно, чтобы обжечь. Недостаточно, чтобы Кэсси это увидела. Палата узнала во мне что-то раньше, чем я поняла, чего она хочет, и тихонько расстегнулась с внутренним щелчком.
Ящик открылся.
Кэсси остановилась рядом с картой.
Внутри лежала стопка папок, перевязанных выцветшей хлопчатобумажной лентой. На верхней папке был заголовок «НЕЗАСЕКРЕЧЕННЫЕ ИНЦИДЕНТЫ: ДОХРАНИТЕЛЬНЫЕ ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ АНОМАЛИИ». Под ним сквозь разорванную обложку просвечивала полоска пергамента, края которой потемнели от времени, а чернила слегка растеклись, когда я подошел ближе.
Пульс участился.
Я поднял папку на рабочий стол и открыл ее настолько, чтобы увидеть список поселений, расположенных рядом с датами и краткими примечаниями. Беллуотер. Мерекросс. Хэллоу-Фен. Дэйвен-Холлоу. Несколько других, которые никогда не упоминались в общедоступных исторических трудах.
Рядом с Дэйвен-Холлоу была надпись: «Нестабильность границ. Перемещение населения не завершено. Условия завесы не решены».
У меня перехватило дыхание.
Кэсси подошла и встала рядом со мной. «Это населенные пункты с карты».
«Некоторые из них».
«Что означают условия Завесы?»
"Я не знаю."
Технически ответ был верен. Я знал, что такое Завеса. Я не знал, что означает этот документ своим состоянием или почему чернила, казалось, узнают мое присутствие.
Кэсси посмотрела на ящик. «Как ты его открыла?»
«Шлюз был старый».
«Я не об этом просил».
В коридоре послышались шаги.
Я закрыла папку, но пергамент под ней слабо прилип к кончикам пальцев, словно чернила нагрелись. Пульс пробежал по моей руке и запястью, неся в себе уверенность, не имеющую ничего общего с разумом. Оставить это здесь казалось невозможным.
Кэсси тоже услышала шаги. Ее внимание переключилось с двери на документ, а затем на мое лицо.
Я вытащила пергамент и сложила его один раз вдоль существующей складки.
Она видела, как я положила его в сумку.
В комнату приблизились шаги, сопровождаемые лязгом колес. Кэсси протянула руку мимо меня, закрыла ящик и вернула папку на то же место, где мы ее нашли. Затем она подошла к настенной карте и встала достаточно близко, чтобы заслонить рабочий стол от тех, кто заглядывал в дверной проем.
Сотрудник музея вышел на улицу с пустой тележкой. «Вход воспрещен».
Кэсси повернулась с таким убедительным выражением сдержанного смущения, что я почти поверила ей. «Извините. Мы искали туалет и подумали, что этот коридор ведет в главную галерею».
«Туалеты снова находятся рядом со стойкой обслуживания».
«Да, мы их нашли». Она взглянула на меня так, будто я лично виновата в нашей неспособности следовать указателям. «Мой напарник настаивал, что это короткий путь».
Я не стала ее поправлять. В предложении вина была возложена на меня, без необходимости подтверждать что-либо неверное.
Сотрудник жестом указал на зал. «Вам нужно вернуться к своей группе».
"Конечно."
Кэсси двинулась первой, встав между сотрудником и моей сумкой, когда мы выходили из комнаты. Она продолжала это представление, пока мы не прошли мимо стойки обслуживания и не вернулись в главную галерею, где группа начала собираться у дверей, ведущих во внутренний двор.
Только тогда она взглянула на ремешок, который я сжимала в руке.
«Вы украли архивный документ».
«Вы помогли».
«Я предотвратил наше задержание».
«Вы закрыли ящик».
«Чтобы скрыть следы вашей недальновидности».
«Ты также называл меня своим партнером».
Шаги Кэсси замерли на долю секунды. «Учёный партнёр».
«Презентация завершена».
«Этот термин по-прежнему актуален».
Пергамент слабо пульсировал сквозь холст у меня на бедре. Взгляд Кэсси опустился на него, а затем вернулся к моему лицу, в нем читались вопросы, которые она имела полное право задавать, и она не собиралась спрашивать их там, где кто-либо мог бы услышать.
«Вы знали, что оно там есть», — сказала она.
«Я знал, что что-то не так».
«Это не внушает оптимизма».
«Этого не планировалось».
Мистер Хэллоуэй заметил наше приближение и посмотрел на часы. «Вы двое потратили пятнадцать минут на поиски туалета?»
Кэсси ответила раньше меня: «Там была очередь».
Он посмотрел в сторону почти пустого коридора позади нас, явно не убежденный, но другой студент прервал его, чтобы спросить об обеде, и избавил его от возможности разобраться в ситуации.
Кэсси шла рядом со мной, когда группа направлялась во внутренний двор. Ее локоть касался моего при каждом третьем шаге, достаточно регулярно, чтобы я поняла, что она делает это намеренно.
«Ты покажешь мне, что взял», — пробормотала она.
«Это звучит как требование».
"Это."
«А если я откажусь?»
Ее взгляд встретился с моим: острый, любопытный и живой, чего не хватало отполированной истории музея. «Тогда я буду продолжать спрашивать».
Она видела, как я это украл. Она закрыла ящик, заслонив сотруднику обзор, и вышла рядом со мной, ничего не показав из того, что видела.
Пергамент прилегал к моему бедру, словно второй пульс.
Кэсси не просто позволила мне оставить это себе. Она снова решила встать на мою сторону лжи.
Двор опустел настолько, что дождь уже не имел значения. Студенты занимали самые сухие места под навесом музея или толпились у низких каменных стен, окружающих отражающий бассейн, ели из картонных коробок и сравнивали фотографии экспонатов, которые к понедельнику уже никто не вспомнит. Мистер Хэллоуэй стоял за бронзовой статуей канцлера Ренфолла, прикрыв рот рукой, видимо, убежденный, что несколько сотен килограммов строительного металла вполне достаточно, чтобы скрыть сигарету.
Кэсси выбрала участок стены за ближайшей группой и села, прислонившись спиной к мраморному цветочному горшку. Я опустилась рядом с ней, прижимая сумку к животу, пока пергамент медленно, нерегулярными волнами пульсировал на холсте. Ощущение было настолько тонким, что я могла представить, будто оно исходит от моего собственного сердцебиения, пока ритм не изменился независимо от него.
Кэсси развернула половину бутерброда и посмотрела на меня поверх сложенной бумаги. «Ты держишь этот пакет так, будто в нем лежит отрубленная голова».
«Было бы тише, если бы это произошло».
«Значит, этот документ что-то делает».
Я посмотрел в сторону бассейна, где дождь взбаламутил поверхность, прежде чем вода смогла что-либо четко отразить. «Вы пришли к такому выводу, не изучив его».
«Я видела, как из-под твоей руки открылся запертый ящик, видела, как чернила двигались, когда ты прикасалась к пергаменту, а затем наблюдала, как ты украла его с выражением лица человека, которого лично вызвали в отдел канцелярских товаров».
«Это недоброжелательная интерпретация».
«Это верное утверждение».
«Вы ещё недостаточно видели, чтобы это понять».
Кэсси откусила кусочек своего сэндвича, не отрывая взгляда. «Тогда покажи мне».
Это требование должно было меня раздражать. Вместо этого я задумалась над ним, что было еще хуже. Пергамент был спрятан под моим блокнотом и фальшивой внутренней панелью, которую я добавила в сумку прошлым летом. Никто больше не знал о его существовании. Кэсси уже видела достаточно, чтобы меня разоблачить, но она закрыла ящик, загородила обзор сотруднице и придумала объяснение, прежде чем я успела решить, стоит ли ей доверять.
Я крепче сжала ремешок. «Не здесь».
Выражение её лица слегка изменилось, удовлетворение отразилось на прохладной линии губ. «Это не был отказ».
«Это была оценка местоположения».
"Конечно."
Она снова сосредоточилась на обеде, позволив тишине утихнуть, не настаивая. Эта сдержанность заставила меня осознать то, на что я почти согласился, гораздо сильнее, чем это сделала бы очередная ссора. Кэсси начала собирать во мне частички своего существа благодаря терпению, что казалось в корне несовместимым со всем, что я о ней знал.
Когда она потянулась за напитком, наши локти соприкоснулись. Ни одна из нас не пошевелилась достаточно, чтобы предотвратить второй контакт.
«Ваше плечо на удивление чувствовало себя комфортно», — сказала она.
Я повернулся к ней. «Ты использовала меня как мебель».
«Вы сами этому способствовали».
«Я оставался неподвижным».
«Ты устроилась так, чтобы я мог поспать».
«Это был инстинкт самосохранения. Вы бы пожаловались, если бы проснулись с болью в шее».
Глаза Кэсси сузились от веселья. «Ты прислонила голову к моей».
«Дорога извивалась».
«На двадцать минут?»
«Инфраструктура Доминвейла печально известна своей неэффективностью».
Ее улыбка стала шире, в ней читалось удовлетворение, которое говорило о том, что мое объяснение провалилось именно так, как она и предполагала. «А моя рука?»
«Ты спал».
«Это не отвечает на вопрос».
«В этом не было никаких сомнений».
«Это подразумевало нечто определенное».
«Я не иду на переговоры, не допуская никаких последствий».
Кэсси наклонилась ближе, и сквозь влажный камень и кофе вокруг нас донесся аромат замороженных цитрусовых, белой камелии и охлажденного ванильного мускуса. «Ты прилагаешь невероятные усилия, чтобы уклоняться от ответов, хотя постоянно создаешь себе возможности, чтобы тебя поняли».
Эти слова застряли у меня в ребрах.
Я могла бы отмахнуться от них. Кэсси всегда относилась к разговору как к лезвию, проверяя место, где нажатие вызывает реакцию. Но на этот раз обвинение не принесло удовлетворения. Она наблюдала за мной с тем же внимательным взглядом, с каким наблюдала за моими руками в автобусе, не требуя, чтобы я перестала прятаться, а скорее признавая, что видит, как я это делаю.
«Вы путаете любопытство с проницательностью», — сказал я.
«Я знаю, что такое любопытство».
«А что насчет проницательности?»
Ее взгляд на мгновение опустился на мои губы, а затем снова вернулся к моим глазам. «Я все еще решаю».
Тепло разлилось по мне с такой силой, что мне пришлось потуже натянуть чары на уши. Внимание Кэсси было приковано к моему лицу, и на мгновение двор словно сжался вокруг пространства между нами. Теперь я знал, что такое влечение. Я знал, что оно проявляется в том, как я следил за ее губами, и в удовлетворении от того, что она теряла самообладание. Чего я не понимал, так это почему это узнавание казалось менее пугающим, чем возможность того, что Кэсси может увидеть то же самое во мне.
Голос мистера Хэллоуэя разнесся по двору, прежде чем кто-либо из нас подошел ближе. «Через две минуты возвращайтесь внутрь. Все, кого не будет на месте во время переклички, будут переданы в коллекцию местной истории».
Кэсси откинулась на спинку кресла и с излишней аккуратностью сложила обертку от сэндвича. «Спасено муниципальными службами по охране памятников».
«Мне ничего не угрожало».
«Нет. Вы выглядели совершенно спокойным».
"Я был."
«У тебя розовые уши».
«Погода холодная».
Она взглянула в сторону укромного дворика вокруг нас. «Ужасно».
Я встала и поправила сумку на плече, приложив пергамент к боку. Кэсси поднялась рядом со мной, ее рука зависла возле моего локтя, не касаясь его, когда группа начала двигаться к последним экспонатам. В любом случае, я чувствовала это отсутствие.
Остальная часть музея представляла собой фрагментарное зрелище. Реконструкция первого зала заседаний совета. Экспозиция церемониальных печатей, с которых были удалены некогда прикрепленные к ним имена. Серия записанных интервью с историками, обсуждающими постепенный прогресс города в тоне, призванном скорее успокоить, чем проинформировать. Я делала заметки, потому что мистер Хэллоуэй ожидал их, хотя мое внимание постоянно возвращалось к документу у меня на бедре и к положению Кэсси рядом со мной.
Всякий раз, когда шум в музее становился слишком сильным, она находила какой-нибудь небольшой, неоспоримый способ нарушить этот ритм. Костяшка пальца у моей возле переполненной экспозиции. Край её туфли, на мгновение надавивший на носок, по которому я начал постукивать. Её плечо, прижавшееся к моему, пока экскурсовод говорил под динамиком, который потрескивал после каждого третьего предложения. Она никогда не просила меня остановиться. Она просто предлагала другой ритм, и каждый раз моё тело узнавало её ещё до того, как я решал, принимать ли помощь.
К тому времени, как мы вернулись к автобусу, послеполуденное время сменилось ранним вечером. Дождь все еще затемнял тротуар, а небо за крышей музея стало глубоким, однородным серым, из-за чего огни города появились слишком рано. Студенты поднимались в автобус с приглушенной усталостью людей, которые провели несколько часов, слушая рассказы о том, какие части истории имеют значение.
Я вернулся на то же место у окна, даже не рассматривая другой вариант.
Кэсси последовала за мной.
Она не стала осматривать автобус или делать вид, что решение требует расчетов. Она поставила сумку под сиденье у прохода и села рядом со мной, как будто договоренность была достигнута задолго до этого утра. Эта простая уверенность осела в углублении под ребрами, и мне стало трудно нормально дышать на несколько секунд.
«В этот раз вы мне не угрожали», — сказала она, пристегивая ремень безопасности.
«Я экономлю энергию».
«Разочаровывает».
«Вы можете уйти, если качество обслуживания больше не соответствует вашим ожиданиям».
Кэсси откинулась назад и прислонила бедро к моему. «Я этого не говорила».
Автобус отъехал, когда последние лучи дневного света скрылись за зданиями. Внутреннее освещение оставалось включенным на протяжении первых нескольких улиц, достаточно ярким, чтобы все могли обмениваться фотографиями и дописывать заметки, но водитель приглушил его, как только мы выехали на более длинные дороги в сторону Рейвенреста. Разговор постепенно стих. Экраны светились над коленями. Студенты, которые утром сопротивлялись сну, без всяких церемоний сдались, прислонившись головами к окнам или плечам попутчиков.
Кэсси не спала рядом со мной, наблюдая, как отражение уличных фонарей скользит по стеклу.
Пергамент стал тише после того, как я покинул музей, хотя всё ещё оказывал слабое давление на мою магию всякий раз, когда автобус проезжал под старыми кварталами города. Я держал одну руку над сумкой. Другой рукой я водил по шву между подушками сиденья, пока Кэсси не прикоснулась своим мизинцем к моему.
Движение было настолько незначительным, что я мог принять его за тряску автобуса под нами. Затем она зафиксировала его в этом положении, приложив ровно столько давления, чтобы прервать повторение, но не заставляя меня замирать.
«Ты опять это делаешь», — пробормотала она.
«Сиденье плохо сконструировано».
«Проблема не в сиденье».
«Вы говорите уверенно, несмотря на то, что полдня провели без сознания».
«Я замечаю тебя, даже когда устал».
Между нами повисла фраза, и возможности для немедленного отступления не было. Кэсси не отрывала взгляда от окна, хотя ее палец по-прежнему касался моего.
В тусклом свете я наблюдал за ее лицом. «Это звучит неудобно».
"Это."
«Тогда остановитесь».
Ее взгляд переместился на меня. «Ты хочешь, чтобы я это сделала?»
Ответ должен был быть простым. Кэсси олицетворяла собой сложность во всех возможных формах. Она знала о запретной истории, украденном пергаменте и о том, как в то утро на мгновение пошатнулась моя чары. Она слишком пристально наблюдала, слишком часто следила за мной и каким-то образом научилась успокаивать мое тело, не заставляя меня стыдиться своей потребности в нем.
«Нет», — ответил я.
Слово исчезло прежде, чем я успел защитить его сарказмом.
Палец Кэсси слегка обхватил мой.
Никто из нас не опустил взгляд.
За стеклом тянулась длинная полоса отраженного золота, дорога сменялась многолюдными торговыми улицами, переходя в более темные жилые кварталы. Большая часть класса уснула. Мистер Хэллоуэй сидел впереди, читая с телефона, приглушенный свет. Сиденья перед нами образовывали барьер из темной ткани и покоящихся голов, а тело Кэсси защищало меня от прохода.
«Сегодня утром у тебя были другие глаза», — сказала она.
Все мои спокойные уголки напряглись.
Я могла бы спросить, что она имела в виду, и заставить её описать это, но притворяться невежественной было бы ещё одной ложью. «Да».
Кэсси восприняла признание, не пошевелив рукой. «Мне показалось, что мне это приснилось».
«Ты едва проснулась».
«Это не то же самое, что мечтать».
"Нет."
«Они были настоящими?»
Зеленое отражение в окне смотрело на меня в ответ. За ним в темноте простирался город, настолько нечеткий, что казался нереальным. Я годами следила за тем, чтобы ни один человек не смог разглядеть его за этой маской. Маска была не украшением. Это была безопасность, секретность и цена пребывания в мире, который не мог знать, что находится по соседству.
Кэсси уже навидела достаточно, чтобы стать опасной.
Она также дважды выбирала мне место, скрывала мою кражу, заглушала мои нервные тики и называла правду, скрывающуюся за моей привлекательностью, прекрасной, прежде чем проснулась настолько, чтобы сдержать реакцию.
Мои пальцы крепче сжали её пальцы.
«Да», — ответил я.
Кэсси тихонько вдохнула. Она не спросила, как и почему. Она ждала.
Терпение было невыносимым.
Я посмотрела на спящих учеников, на опущенный экран мистера Хэллоуэя и на темноту, заполняющую окна. Повсюду таилась опасность. Кто-то мог проснуться. Водитель мог включить фары. Кэсси могла передумать, увидев нечто большее, чем просто пару странных глаз, мельком увиденных во сне.
Страх сжимал меня изнутри, но вместе с ним возникало другое чувство, более тихое и настойчивое.
Я хотел, чтобы она меня увидела.
Эта мысль пришла ко мне настолько цельной, что я не могла притворяться, будто она принадлежит автобусу, музею или магии, проникающей сквозь мою сумку. Я хотела, чтобы именно Кэсси Фэйрборн, из всех людей, посмотрела на те части меня, которые я скрывала, и поняла, что они мои. Желание было безрассудным, унизительным и настолько близким к романтическому, что я отказалась рассматривать его с этой точки зрения.
Я ослабила свою привязанность к гламуру.
Сначала волшебство ускользнуло от моих глаз. Зеленый цвет растворился в звездном коричневом, золотые и серебряные искорки проступали под тусклыми огнями автобуса. Затем последовало давление на мои волосы, имбирный оттенок переплетался с медным и красно-золотым, пока пряди, освещенные огнем, не поймали проплывающий мимо свет с улицы. Мои уши заострились под волосами, перестав быть округлыми, как у человека.
Кэсси уставилась на него.
Отсутствие движения напугало меня сильнее, чем вздох. Ее взгляд медленно скользил по моему лицу, отслеживая изменения без недоверия или страха. Чувство удивления смягчило ее выражение лица, точно так же, как и утром, только теперь она полностью проснулась, и винить в этом можно было не сон.
Она подняла руку.
Я почти восстановила волшебство, прежде чем она подошла ко мне, но ее пальцы осторожно двигались, давая мне время отказаться. Когда я не поддалась, она коснулась кончика пряди, лежащей у меня на плече.
Красно-золотистые волосы слегка поблескивали вокруг кончиков ее пальцев.
Губы Кэсси приоткрылись. «Мира».
Никто никогда не произносил моего имени так. Ни как титул, ни как обвинение, ни как требование. Она произнесла его так, словно ответ на вопрос появился у нее в руке и оказался прекраснее, чем она ожидала.
Риск внезапно стал реальным.
Я чувствовала каждого спящего студента вокруг нас, каждое окно отражало мое открытое лицо, каждый секрет, который я спрятала в пределах досягаемости Кэсси. Паника нахлынула так сильно, что ладони вспыхнули жаром. Я снова натянула на себя чары, погасив сияние и придав своим ушам, волосам и глазам человеческую форму, прежде чем пальцы Кэсси полностью отпустили прядь.
Её рука оставалась неподвижно висящей между нами.
Я повернулся к окну, не в силах смотреть на неё. «Забудь об этом».
Кэсси понизила голос: «Я думаю, что не смогу».
У меня сжался желудок. «Это не давало разрешения задавать вопросы».
«Я ни одного не спрашивал».
«Ты собирался».
"Нет."
Я посмотрел на неё. На её лице не было триумфа, не было острого любопытства, выискивающего следующую слабость. Казалось, её почти обидело, что я этого ожидал.
«Вы последовали за мной в закрытый архив, потому что не могли смириться с исчезновением четырех поселений», — сказал я. «Вы хотите, чтобы я поверил, что вам не любопытно?»
«Мне любопытно», — ответила она без колебаний. «Это не значит, что я имею право на объяснение».
Тепло под кожей ослабло.
Кэсси положила руку между нами, ладонью вверх, на сиденье. Не тянулась, не требовала, просто предоставила мне возможность выбора там, где я могла ее видеть.
«Вы мне показали», — сказала она. «Полагаю, у вас была причина».
У меня не было ответа, который я мог бы дать, не признав слишком многого. Я хотел, чтобы она меня увидела. Я хотел знать, как она воспримет правду. Я хотел, хотя бы на одно невозможное мгновение, чтобы меня выбрал тот, кто знает больше, чем та версия, которую получили все остальные.
Моя рука сама собой попала в её руку, прежде чем я решил позволить ей это.
Кэсси нежно сжала мои пальцы. Постоянное давление успокоило дрожь, начинавшуюся под моим большим пальцем.
Никто из нас не говорил ни слова на протяжении нескольких миль.
К тому моменту, когда из темноты показались ворота Рейвенреста, большинство пассажиров автобуса уже начали просыпаться и собирать сумки. Кэсси отпустила мою руку еще до того, как загорелся свет в салоне, хотя ее колено оставалось прижатым к моему, пока водитель не остановился у обочины.
Студенты выстраивались в проходе, разминаясь и жалуясь на домашнее задание. Я осталась сидеть достаточно долго, чтобы первая толпа прошла мимо. Кэсси ждала рядом со мной.
Когда мы вышли из автобуса, холодный воздух обдал мое лицо, и очарование показалось мне вновь хрупким. Свет фонарей на парковке отбрасывал бледные круги на мокрый асфальт. Студенты разошлись к машинам и ожидающим родителям, прощаясь с теми, с кем провели весь день.
Кэсси пошла со мной к крыльцу, вместо того чтобы присоединиться к девочкам из группы поддержки, собравшимся у тротуара. Она шла рядом со мной, пока шум позади нас не стих, а затем остановилась в тени каменной арки.
«Я не буду спрашивать», — сказала она.
Я крепче сжала ремень сумки. «О чём именно речь, о чём незаконном или невозможном?»
«Любой из них».
«Это на тебя совсем не похоже».
"Это."
В этом признании не было ни капли смущения. Кэсси смотрела прямо в мои накрашенные глаза, словно все еще видела под ними звездный свет.
«Вы скажете мне, когда будете готовы», — сказала она.
Это не была просьба, но и не был приказ, который она обычно отдавала. Это звучало как вера в мою будущую версию, которая, возможно, решит заговорить.
Тогда мне хотелось ей кое-что сказать. Не всё. Возможно, только то, что волосы, к которым она прикоснулась, были моими, что глаза, которые она назвала красивыми, — это те, с которыми я родилась, или что, показав ей это, я испугалась, потому что её реакция имела для меня большее значение, чем следовало бы.
Мои губы приоткрылись, но ничего не вышло.
Кэсси выждала тишину и приняла ее, не давая мне почувствовать себя неудачницей.
Она кивнула и повернулась в сторону парковки, сохраняя безупречную осанку, когда направлялась к своей машине. На полпути она оглянулась назад.
Я всё ещё смотрел.
На этот раз ни один из нас не делал вид, что это не так.
