Свет от моего ноутбука был единственным источником света в номере, холодный и синий, отражающийся от зеркала туалетного столика и закаленного стекла балконных дверей. Я была дома уже несколько часов и не переоделась из своей униформы «Рейвенрест». Мой пиджак лежал там, где я его бросила на шезлонг, один рукав свисал до пола, блузка обтягивала меня под мышками, а юбка помялась на бедрах от долгого сидения в одном положении.
Карта музея оставалась открытой на экране, хотя я перестала смотреть на нее двадцать минут назад. Каждый раз, когда я пыталась вернуться к пропавшим поселениям, закрытому архиву или пергаменту, спрятанному на двойном дне моей сумки, они сменялись лицом Кэсси. Не тем отполированным, каким она была в Рейвенресте, отточенным до неузнаваемости. А той Кэсси из темного автобуса, с удивлением смягчающим взгляд, в то время как мои настоящие волосы сияли вокруг ее пальцев.
Мира.
Она произнесла мое имя так, будто оно означало что-то другое, когда на самом деле принадлежало человеку, скрывающемуся за внешней привлекательностью.
Мой большой палец уперся в край стола и начал отбивать ритм по три удара. Я остановился после второго удара, прижал ладонь к дереву и уставился на фотографию границы района, которая поглотила четыре поселения, не оставив при этом достаточно следа, чтобы кто-либо мог усомниться в её правильности.
Мне нравятся мальчики.
Эта фраза прозвучала с автоматической точностью правила, заученного наизусть настолько рано, что никто не помнил, чтобы его преподавали. Мне нравились мальчики. Наверное. В Рейвенресте были мальчики, которых я могла без всяких подсказок определить как привлекательных, и пару раз я представляла себе, как целую одного из них, не испытывая ничего хуже, чем безразличие. Это считалось. Должно было считаться.
Мой телефон завибрировал рядом с ноутбуком, и я не успела сдержать волнение. На одну унизительную секунду я ожидала услышать имя Кэсси.
Это была Наоми.
Сначала меня постигло разочарование, быстрое и настолько незначительное, что я могла бы его отрицать, если бы мое тело уже не отреагировало. Я ответила на звонок и отправила сообщение через ноутбук, прежде чем успела наказать Наоми за то, что она не та, кем себя никогда не представляла.
Ее лицо предстало перед нами в свете плоского верхнего освещения, короткие белые волосы были прижаты набок, а под фиолетовыми глазами виднелись синяки. Серая толстовка была расстегнута поверх черной майки, рукава которой были спущены выше локтей. Она выглядела настолько уставшей, что казалось, будто вот-вот прогрызет мебель.
Она разглядывала меня меньше секунды. «Ты ужасно выглядишь».
«Ты всегда точно знаешь, что девушке нужно услышать».
«Ты сидишь в темноте в школьной форме».
«Ноутбук излучает свет».
«Это не та защита, которую вы себе представляете».
Второе окно открылось прежде, чем я успел объяснить, почему она не права. Кесс присоединилась к нам, направив камеру слишком низко, ее локоны занимали большую часть кадра, а нижняя половина ее улыбки появилась в верхней части моего экрана.
«Вот она», — сказала она. «Наша любимая враждебно настроенная маленькая аристократка».
«Я ваш единственный враждебно настроенный маленький аристократ».
«Именно поэтому вы остаетесь непобежденными».
Она отрегулировала камеру так, чтобы ее лицо как следует попало в кадр. Улыбка осталась, но за ней скрывалось что-то настороженное, яркое, как у пантеры, и беспокойное. Это напомнило мне Кэсси во время презентации, когда она понимала, что я собираюсь проигнорировать тщательно подобранную формулировку, и все равно следовала за мной в спор.
Мне нравятся мальчики.
Исправление на этот раз произошло быстрее, потому что сравнение было более оперативным. Но это всё равно не вывело Кэсси из моих мыслей.
Я скрестила руки. «Почему мне кажется, что вы оба начали этот разговор, прежде чем решить, сколько из него мне позволено услышать?»
«Потому что ты проницательная», — сказала Наоми.
«Потому что вы подозрительны», — одновременно добавил Кесс.
«Эти черты характера практически не отличаются друг от друга», — добавила Наоми.
«Это прозвучало почти как проявление привязанности».
«Не создавайте неловкой ситуации».
Кесс наклонилась ближе к камере. «Слишком поздно. Мы кое-что нашли».
Беспокойство, таившееся под кожей, сместилось, не столько исчезло, сколько обрело направление. «Что именно?»
«Возможный тайник с документами под книжным магазином в районе Сильверлейк-Роу, — сказала Наоми. — Район Эшмир. Старые переулки возле озера».
Улыбка Кесса стала еще шире. «Наверху продают первые издания и стихи людям с избытком денег. В подвале, похоже, хранятся пластинки Veilforged, которые так и не попали ни в один публичный архив».
Слово «подвал»
Это должно было занять больше моего внимания. То же самое относится и к Veilforged.
. То же самое относится и к возможности того, что Наоми и Кесс доверяли мне настолько, чтобы вовлечь меня в нечто опасное и реальное.
Вместо этого, часть моего воображения представила мне Кэсси в книжном магазине еще до того, как я его увидела: она, с бледной бровью, приподняла голову, глядя на переоцененный том, и так громко оскорбляла стихи, что оскорбила владельца.
«У тебя снова это выражение лица», — сказала Наоми.
«Какое выражение лица?»
«Тот случай, когда ты находишься в другом месте».
«Я участвую в видеозвонке».
«Я не это имел в виду».
Глаза Кесс сузились от предвкушения и подозрения. «О ком она думает?»
"Никто."
Наоми взглянула на темное отражение позади меня, а затем снова на мое лицо. «Ты не ответила на вопрос».
«Не было ни одного вопроса, заслуживающего ответа».
Кесс довольно вздохнула: «Конечно, кто-то».
Жар разлился по моим щекам. «Можем ли мы вернуться в нелегальный архив, пока вы оба не стали невыносимы?»
«Мы и так были невыносимы, — сказал Кесс. — Но ты всё равно ответил».
Наоми пощадила меня, продолжив: «Магазин называется Ashmere Rare and Antiquarian. Мы наблюдали, как через задний коридор ввозилось несколько партий товаров. В контейнерах были старые автографы Вейла, но ничего подобного в открытом доступе не обнаружено».
«И ты хочешь, чтобы я украл то, что внутри?»
«Мы хотим, чтобы вы посмотрели», — поправила Наоми.
Кесс пошевелила пальцами. «Взгляд может превратиться во что угодно».
Наоми бросила на нее безразличный взгляд. «Только разведка. Мира заходит в магазин, проверяет планировку, определяет точку доступа и уходит».
«Вы позвонили мне, потому что хотите, чтобы кто-нибудь провел вас по книжному магазину».
«Мы позвонили, потому что структуру отделений замечаешь раньше, чем большинство людей осознают, что они вообще существуют».
«Это не значит, что я их понимаю».
«Нет, — сказала Наоми. — Именно поэтому вы ничего не будете разбирать».
В моей памяти мелькнул момент, когда я увидела, как из-под моей руки открылся музейный ящик. Пергамент нагрелся, словно узнал меня. Кэсси увидела всю кражу и решила закрыть ящик, вместо того чтобы выдать меня. Ее голос последовал за этим воспоминанием.
Вы мне показали. Полагаю, у вас была причина.
Я хотел, чтобы она увидела меня в автобусе. Но эту причину стало трудно обойти. А вот музейный пергамент был совсем другим.
Вероятно.
Мне нравятся мальчики.
Приговор прозвучал менее убедительно, чем раньше.
Кесс подперла подбородок рукой. «Ты замечаешь закономерности. Старые маршруты, фальшивые стены, повторяющиеся отметины, места, где комната повторяет свою форму. Ты также двигаешься так, как будто ожидаешь нападения мебели, что полезно в местах, спроектированных параноиками».
«Это самое приятное, что ты когда-либо мне говорила».
«Это было сказано не из лучших побуждений».
Наоми проигнорировала нас. «Администратор — человек. На бейджике написано Гэри. Вероятно, он думает, что чары — часть системы безопасности. Затем приходит другая сотрудница, женщина-фея под сильным чарами. Мариэль. Мы не знаем, к какой организации она принадлежит».
"Суд?"
«Возможно, это Дэй, — сказала Наоми. — Возможно, что-то, использующее похожий волшебный приём. Снаружи наблюдают, внутри установлены отражающие защитные барьеры, а возле заднего коридора — линия обнаружения».
«Вы всё это знаете, но не знаете, что находится внизу».
«Если бы мы знали, что находится внизу, нам бы не понадобилась разведка».
«Вы могли бы отправить Кесс».
«Они знают меня в лицо, — сказала Кесс. — Кроме того, мне запретили посещать три книжных магазина в районе Сильверлейк-Роу».
«Всего три?»
«Один из них был политическим».
«Для этого потребовалась лестница», — сказала Наоми.
«Лестница символизировала угнетение».
Я снова посмотрела на карту музея, хотя отражение Кэсси едва заметно виднелось в чёрной рамке экрана, там, где должно было быть моё. Она бы полюбила Кесс и возненавидела бы то, что любит её. Она бы взяла контроль над звонком в течение четырёх минут и перестроила бы план Наоми, притворяясь, что не впечатлена.
Эта мысль вызвала то же теплое чувство, которое возникало всякий раз, когда Кэсси выбирала место рядом со мной, успокаивала мои руки или без страха разглядывала правду, скрытую за моей маской.
Мне нравятся мальчики.
Эти слова стали звучать не столько как факт, сколько как нечто, что я пытался сохранить.
«Почему именно я?» — спросил я.
Улыбка Кесс исчезла первой. Наоми не ответила сразу.
«Вы наименее вероятный кандидат в их базе данных, — сказала она. — У вас нет никаких установленных связей с нами, и ваша личность не дает им никаких оснований для дальнейшего разбирательства».
Моя человеческая личность. Мира Квинвейл, с рыжими волосами, зелеными глазами, округлыми ушами и жизнью, тщательно выстроенной так, что никто в Рейвенресте не знал, что скрывается под ней.
Кроме Кэсси.
Это осознание охватило меня с чувством одновременно страха и чего-то опасно близкого к облегчению.
Наоми продолжила: «Вы также можете обнаружить то, что, казалось бы, не должны обнаруживать».
«В таком виде это звучит менее обнадеживающе».
«Это не должно вас успокаивать».
«Мама говорит то же самое всякий раз, когда рядом со мной происходит что-то неладное с магией».
Взгляд Наоми стал более острым. «Что она имеет в виду под словом „неправильно“?»
«Она так и не объяснила».
Потому что мама редко объясняла что-либо, что могло бы уменьшить мою зависимость от её интерпретации.
Кесс откинулся назад. «Может быть, у магии отличный вкус».
«Или ужасное суждение».
«Они часто выглядят похожими».
Наоми оставалась серьёзной. «Вам не нужно этого делать. Мы просим, потому что думаем, что вы можете помочь, а не потому, что вам нужно что-то доказывать».
Эти слова задели ту же тихую рану, что и слова Кэсси, проходившей мимо каждого свободного места в автобусе. Никто не выбирал меня, когда выбор был обычным делом. Наоми и Кесс выбрали меня для этого. Кэсси выбрала меня, когда не было ни миссии, ни необходимости, ни выгоды, как я понимала.
Я отвела взгляд, прежде чем хоть одна из этих мыслей успела проявиться.
«Вы думаете, я пытаюсь доказать, что мне здесь место?»
«Думаю, ты уже достаточно времени потратила на ожидание, пока кто-то другой решит, хочешь ты этого или нет», — сказала Наоми.
Мои пальцы нащупали шов манжеты блузки. Я закатала его один раз, потом еще раз, движение было слишком незначительным, чтобы его можно было запечатлеть на камеру, но взгляд Наоми тут же опустился.
Кэсси бы положила свои пальцы поверх моих.
Воспоминание было настолько осязаемым, что моя рука остановилась, даже не будучи тронутой кем-либо.
Мне нравятся мальчики.
На этот раз предложение даже не успело окончательно прояснить мысль, как Кэсси вернулась.
«Я хочу это сделать», — сказал я.
Наоми не улыбнулась. «Желание работать и желание рисковать — это не одно и то же».
"Я знаю."
"Ты?"
«Нет». Признаться было легче, чем притворяться. «Но я всё равно хочу поехать».
Улыбка Кесс вернулась, стала уже и менее театральной. Наоми еще мгновение смотрела на меня, прежде чем кивнуть.
«Тогда мы спланируем это вместе».
Разговор перешёл к деталям. Я поеду по служебному маршруту через Сильверлейк-Роу, припаркуюсь в трёх кварталах от магазина в Эшмере и зарегистрируюсь, прежде чем пересечь границу района вокруг витрины. Наблюдатель останется на противоположной стороне переулка. Если наблюдатель подаст сигнал, что меня заметили, я брошу машину и поеду по объездной дороге к озеру.
«Не прикасайтесь ни к чему, что может на вас реагировать», — сказала Наоми.
«Это крайне расплывчатое определение».
«Так и должно быть».
«Что можно считать реакцией?»
«Тепло. Движение. Звук. Изменения в вашем облике. Любая реакция, указывающая на то, что объект знает о вашем присутствии».
Пальцы Кэсси, перебирающие мои настоящие волосы, снова зазвучали с такой отчетливостью, что у меня участился пульс.
Она отреагировала.
Удивляйтесь, а не бойтесь.
Мне нравятся мальчики.
Приговор был вынесен настолько поздно, что оказался бесполезным.
Кесс, должно быть, что-то заметила на моем лице, потому что ее глаза сузились. «Ты опять это делаешь».
«Чем занимаешься?»
«Заканчиваю разговор».
«Я слушаю».
«Что только что сказала Наоми?»
«Не прикасайтесь к чувствительным предметам».
Наоми приподняла одну бровь. «И что?»
«Никакой импровизации».
"И?"
Я нахмурилась.
«Если что-то кажется неправильным, уходите», — добавила она.
«Я как раз собирался это сказать».
«Ты думал о чьих-то руках».
Под моим лоском вспыхнул жар. «Это до смешного конкретное обвинение».
Кесс оживилась. «О, попала в цель».
«Я ненавижу вас обоих».
«По-видимому, речь идёт не о тех руках, о которых вы думали».
Наоми вздохнула, прежде чем Кесс успела продолжить. «Поешьте что-нибудь. Переоденьтесь. Проверьте свой волшебный облик. А потом свяжитесь с нами, прежде чем покинуть Эмберхолл».
Инструкции встали на свои места гораздо легче, чем любая попытка сказать мне расслабиться. Поесть. Переодеться. Проверить, как я выгляжу. Позвонить. Порядок дал энергии куда-то деться.
«Я могу это сделать».
«Я знаю», — сказала Наоми.
Уверенность в её голосе согрела что-то внутри меня, даже без всякого вопроса.
Кесс лениво поднял два пальца в знак приветствия. «Одевайтесь как человек, который читает трагические стихи и негодует по поводу того, что жив».
«Я уже учусь в Рейвенресте».
«Отлично. Используй это.»
Она отключилась, прежде чем я успел ответить. Наоми еще немного постояла на экране, изучая меня с той же спокойной невозмутимостью, с какой Кэсси смотрела на меня под каменной аркой.
«Сегодня вечером ты не одинок», — сказала она.
Это заявление задело меня сильнее, чем должно было утешить. Я кивнул, и разговор закончился.
Комната передо мной предстала во всей красе: защищённое стекло тихонько гудело, свет ноутбука отражался в зеркале, рядом с кроватью лежала сумка с спрятанным внутри музейным пергаментом. Мой телефон тёмно покоился рядом с клавиатурой.
Я не проверяла, написала ли Кэсси сообщение.
Я хотел этого.
Мне нравятся мальчики.
Это предложение больше не звучало так, будто способно что-либо решить.
Я встала и сняла форму, аккуратно, но без должной осторожности, сложив блузку на стуле. На мгновение, поддавшись искушению, я приподняла ткань достаточно близко, чтобы уловить её запах. Музейная пыль, лён и дождь.
Нет, Кэсси.
Разочарование наступило мгновенно. Я закрыла глаза и прошептала: «Мне нравятся мальчики».
Произнесенные вслух, слова звучали чище. Они также напоминали спор, в котором я начинал проигрывать.
Я выбирала одежду почти не задумываясь. Инструкции Кесс были наполовину шуткой, наполовину маскировкой, но она понимала людей лучше, чем притворялась. Черный ребристый свитер с рукавами достаточно длинными, чтобы скрыть руки, темно-серая юбка, черные колготки и низкие сапоги, достаточно тихие, чтобы на них можно было надеть старые половицы. Лента на шее не имела никакого практического назначения, что почему-то делало ее уместной для человека, забредшего в книжный магазин после наступления темноты.
Гламур появился в последнюю очередь.
Я стояла перед зеркалом, и знакомая магия окутывала мою кожу, гася звездный свет в глазах, пока они не покрылись обычным мшисто-зеленым цветом. Мои волосы, из огненных, превратились в рыжие, а заостренные кончики ушей округлились под воздействием иллюзии, пока девушка в зеркале не стала той, мимо кого ученики Рейвенреста проходили каждый день, не обращая на меня внимания.
По-человечески. Приемлемо. Забываемо.
Кэсси просмотрела его насквозь.
Воспоминание всплыло с поразительной ясностью: она не только увидела меня под маской, но и то, как она посмотрела на то, что обнаружила. Удивление, а не любопытство или отвращение. Никакого того притягательного ужаса, который люди всегда себе представляли, не могло встретить чудовище, прячущееся под кроватью.
Красивый.
У меня сжался живот.
Мне нравятся мальчики.
Слова появились автоматически, и прежде чем они успели упорядочиться, последовал голос Кэсси.
У тебя были прекрасные глаза.
Нет. Она не говорила про твои глаза.
Она сказала, что они прекрасны.
Различие имело значение по причинам, которые я отказался обсуждать, хотя моя рука поднялась к зеркалу, прежде чем я остановился.
Если бы я сейчас сбросила с себя весь этот шарм, здесь бы никого не было.
Эта мысль засела у меня в голове сильнее, чем следовало. Я отступила, не успев понять, что она означает, и достала браслет из-под подушки, куда спрятала его после возвращения из школы. Серебро нагрелось в тот же миг, как я застегнула его на запястье, а крошечный огненный символ прижался к моему пульсу, словно ждал моего возвращения.
В последнее время всё, казалось, ждало своего часа. Музейный пергамент. Книжный магазин, о котором говорила Наоми. Что бы ни скрывалось под ним – невозможное.
Кэсси.
Нет. Не Кэсси.
Мне нравятся мальчики.
Я схватила свою сумку, прежде чем корректирующее устройство успело развалиться. Ложный отсек со щелчком открылся под моими пальцами, показав музейный пергамент именно там, где я его спрятала под блокнотом, и потрепанный сборник стихов, который я бросила внутрь, потому что Кесс хотела, чтобы я была похожа на девушку, которая добровольно забредает в книжные магазины.
Этот сборник стихов привлёк моё внимание, потому что он не был моим собственным.
Я нахмурилась, а затем вспомнила, как Кэсси подсунула мне это в сумку после презентации три дня назад – записку, спрятанную из-за моей ошибки, когда я вслух раскритиковала одно из заданных стихотворений.
Вы постоянно оскорбляете поэтов. Почитайте лучше кого-нибудь компетентного.
Подпись отсутствовала. Она ей и не была нужна.
Когда я открыла обложку, записка все еще лежала между первыми страницами. Мне следовало выбросить ее, но вместо этого я сохранила ее именно там, где она ее оставила. Мой большой палец еще раз проследил за сгибом края, прежде чем я заметила это движение.
Мне нравятся мальчики.
Теперь эта фраза прозвучала как оправдание.
Я с большей осторожностью, чем следовало, засунула книгу обратно в сумку, стараясь не задумываться, зачем. Это была всего лишь саркастическая записка от моей академической соперницы. Я не хранила саркастические записки от людей, которые мне не нравились, а это означало, что либо эта записка стала необъяснимым исключением, либо это произошло с Кэсси.
Пока не…
Нет. Категорически нет.
Я закрыла потайную панель и проверила свои вещи в том порядке, в каком этого требовали мои мысли. Ключи, телефон, кошелек, браслет, музейный пергамент, сборник стихов. Все на месте. Повторение помогло мне успокоить руки, выключить свет в номере и проскользнуть в коридор.
После наступления темноты Эмберхолл преобразился. Дневной ритм перемещения персонала между комнатами и тихие разговоры из отдаленных кабинетов сменились чем-то более мягким, лампы отбрасывали янтарные блики на полированные полы, а портреты молча смотрели с панельных стен. Где-то внизу на кухне складывали посуду. Затем раздался тихий, теплый и личный смех, который исчез за закрывающейся дверью.
Дом.
Слово по-прежнему казалось заимствованным.
Я спустился по задней лестнице, а не по главной, отчасти по привычке, а отчасти потому, что коридор для прислуги предлагал более быстрый путь в гараж, минуя парадные комнаты, где мама иногда работала допоздна.
Старый каменный столб стоял рядом с последней дверью, ведущей в подземелье, встроенный в стену настолько естественно, что большинство людей его даже не замечали. Он напоминал не что иное, как грубый гранитный блок, отполированный до блеска руками многих поколений.
Сегодня вечером оно вибрировало под моими ботинками.
Ощущение было слишком слабым, чтобы его услышать, но достаточно ясным, чтобы меня остановить. Браслет ответил тепловым импульсом, и оба ощущения исчезли, когда я повернулся обратно к камню. Он остался на своем месте, серый, выветренный и, казалось бы, обычный. Когда я сделал шаг ближе, тепло вернулось под браслет, и вибрация камня поднялась через подошвы моих ботинок.
Снова признание.
«Что с вами всеми не так?» — пробормотал я.
Камень-хранитель отказался отвечать, что, вероятно, было к лучшему. Магия вокруг меня вела себя странно уже несколько недель. Месяцев. Дольше, если бы я перестал притворяться, что первые инциденты были совпадениями. Мама всегда замечала, когда правила нарушались, хотя никогда не объясняла, что видит и почему это ее беспокоит.
Я заставил себя продолжить путь к гаражу. Дождь просачивался сквозь открытые вентиляционные решетки, проникая сквозь мокрый камень и усиливая запахи двигателей и бетона, медленно отдаляющего дневное тепло. Мое купе ждало под светом охранных фонарей, его черная краска отражала тонкие серебристые линии защитной сетки, протянувшейся по потолку.
Я аккуратно положила сумку на пассажирское сиденье. Книга стихов внутри зашевелилась, вновь привлекая мое внимание к сложенной записке, спрятанной между страницами. Я намеренно отвела взгляд.
Это было нелепо. Я собирался провести разведку потенциально незаконного архива Завесы, спрятанного под защищенным книжным магазином. Мне следовало подумать о путях отступления, наблюдении и линиях обнаружения.
Вместо этого я задумался, понравится ли Кэсси этот магазин.
Конечно, она бы так и сделала. Она бы притворилась, что зашла только потому, что её заинтересовал исторический раздел, а потом сорок минут спорила бы с владельцем о системе стеллажей. Она бы аккуратно доставала книги с витрин, читала бы вслух самые оскорбительные строчки и смотрела бы на меня поверх страницы, ожидая моей реакции.
Я улыбнулась, прежде чем осознала это, и выражение лица исчезло почти так же быстро.
«Мне нравятся мальчики».
Слова эхом разносились по пустому гаражу и звучали более одиноко, чем наверху.
Я сел за руль и завел двигатель. Мягкий белый свет разлился по приборной панели и пассажирскому сиденью, освещая край сборника стихов Кэсси, лежавшего в сумке. Моя рука потянулась к нему, но затем перенаправила движение к рычагу переключения передач.
Дождь стучал по лобовому стеклу, пока поднимались гаражные ворота, открывая взору Доминвейл, застывший в мокром камне, вдали — в свете фонарей и во тьме, пронизанной магией. Где-то за центром города ждала Силверлейк-Роу. Там же ждали книжный магазин, скрытый архив и что-то еще невероятное, что начало узнавать меня еще до того, как я понял, чего оно хочет.
Эта миссия должна была занять все мои мысли. Вместо этого, где-то между Эмберхоллом и центром Доминвейла, я задумался, взяла бы Кэсси меня за руку снова, если бы поездка на автобусе продлилась еще час.
Я крепче сжал руль.
«Мне нравятся мальчики», — прошептала я в пустую машину.
Город не высказал своего мнения. Мое сердце, к сожалению, похоже, выработало собственное.
Дождь шел за мной всю дорогу до Сильверлейк-Роу, слишком мелкий, чтобы дворники могли чисто очистить дорогу, и достаточно продолжительный, чтобы посеребрить каждый уличный фонарь. Район менялся по мере приближения к озеру. Офисы со стеклянными фасадами уступали место старым кирпичным витринам магазинов, узким многоквартирным домам и деревьям, посаженным там, где позволяли тротуары. Даже в это позднее время кафе оставались переполненными за запотевшими окнами, их столики были заняты студентами, художниками и людьми, которые освоили умение выглядеть так, будто сидение в одиночестве на публике — это осознанный выбор образа жизни.
Район Эшмир располагался на старых боковых улочках, отходящих от более светлого берега озера. Официальных ворот или указателей не было, но изменения стали очевидны, как только я вошел в него. Здания стали теснее друг к другу. Витрины магазинов сузились. На смену им пришли нарисованные вывески, и казалось, что предприятиям стало все менее интересно обслуживать тех, кто еще не решил их найти. В воздухе пахло темной корой, кофейной гущей, мокрым камнем и минеральным холодом, доносившимся с Серебряного озера.
Я припарковался в трех кварталах от книжного магазина, точно там, где указала Наоми, и заглушил двигатель. Внезапная тишина позволила дождю громче заскрипеть по крыше. Моя сумка лежала на пассажирском сиденье, сверху виднелся сборник стихов Кэсси, несмотря на мою попытку спрятать его под блокнотом.
Я слишком долго смотрел на книгу, прежде чем проверить свой телефон.
Мне:
Припаркован.
Наоми ответила почти сразу.
Наоми:
Наблюдатель вас контролирует. Путь свободен.
Кесс последовала за мной, прежде чем я успел убрать телефон.
Кесс:
Помните разницу между разведкой и кражей со взломом.
Мне:
Написание?
Кесс:
Наоми говорит, что ты не смешной.
Наоми:
Я этого не говорил.
Кесс:
Она мыслила агрессивно.
Я улыбнулась, несмотря на напряжение в ребрах, и сунула телефон в карман. Кэсси оценила бы отказ Кесс уважать серьезный разговор. Она бы скрыла это за вздохом, а через пять минут, сделав вид, что не участвует в разговоре, придумала бы более удачное оскорбление.
Эта мысль не покидала меня, пока я выходил под дождь.
Мне нравятся мальчики.
Оно больше ничего не исправляло. Оно просто появлялось, наблюдало, как Кэсси остаётся на том же месте, и терпело неудачу, теряя всякое достоинство.
Холод меня не беспокоил, но я приподняла плечи под свитером, потому что девушка, за которую я себя выдавала, почувствовала бы его. Рукава закрывали большую часть моих рук, а черная лента на шее в темных витринах магазина выглядела достаточно строго, чтобы намекнуть либо на увлеченность литературой, либо на незначительный эмоциональный кризис. Кесс удачно выбрала маскировку.
В полуквартале впереди, рядом с зоной погрузки, стоял серебристый седан, окна которого запотели от отопителя. Тело узнало его, но мозг, оценив форму, понял, что это не та модель. Не Кэсси.
Разочарование было мгновенным и абсурдным. Не было никаких причин, по которым Кэсси могла бы оказаться в Эшмире ночью, припарковавшись возле прачечной, пока я проводил несанкционированную разведку в рамках восстания фей, о существовании которого она не знала. Мое сердце все еще учащенно билось, как будто желание видеть ее рядом стало достаточной причиной для того, чтобы Вселенная послала ее мне.
Я проехал мимо седана, не глядя в его окна.
Путь пролегал под узкими балконами и старыми пожарными лестницами, почерневшими от дождя. Скрипач играл под нишей у входа в многоквартирный дом, футляр у его ног был открыт непогоде, а музыка, чистая и печальная, доносилась сквозь кирпичную кладку. Мелодия следовала за мной за угол и каким-то образом переняла позу Кэсси: подбородок поднят, плечи расправлены, она не хотела извиняться за то, что занимает место.
Мой мозг начал приписывать ей вещи, которые к ней никак не были связаны. Музыка. Автомобили. Книги. Каждое отражение, ловящее медовый свет.
В соседнем окне мое очарование смотрело на меня сквозь искаженную витрину старинных ламп. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Округлые уши. Лента пересекала мою шею, словно линия, нарисованная кем-то другим. На мгновение стекло заменило мое лицо лицом Кэсси, слегка наклоненной головой и губами, изогнутыми в предвкушении пари.
Я моргнул, и снова остался только я.
«Сосредоточься», — пробормотал я.
Это слово затуманило стекло.
Когда я свернул на последнюю улицу, по подошвам моих ботинок пробежала слабая вибрация. Она была не сильнее, чем от каменной ограды в Эмберхолле, но менее знакомой, словно узор, скрытый под потоками машин и дождем, а не вплетенный в знакомый мне дом. Браслет нагрелся на моем запястье в ответ.
Магазин редких и антикварных вещей Ashmere Rare and Antiquarian располагался между кабинетом гадалки и заколоченной витриной. Его вывеска была написана вручную, а не напечатана, чтобы имитировать ручную роспись, золотые буквы по краям потерлись. Высокие витражные окна обрамляли экспозиции первых изданий, книг по местной истории и стихов, расставленных под янтарными лампами.
Магазин выглядел прекрасно благодаря тщательно продуманному подходу к созданию мест, где красота призвана развеять подозрения.
Кэсси бы это заметила еще до того, как перейти улицу. Она бы оценила тщательно выверенную пыль, дорогие переплеты и точный угол наклона лестницы рядом с полками, а затем сообщила бы мне, что весь магазин слишком уж старается.
Я почти слышала её голос.
«Незаметно», — говорила она.
«Это книжный магазин».
«Это книжный магазин, который демонстрирует свои возможности».
«Вы каждое утро изображаете из себя человека».
«И вы так же считаете, принцесса».
Последнее слово прозвучало бы тише, оно предназначалось бы только для меня.
Под моим гламуром сжималось тепло.
Мне нравятся мальчики.
Припев звучал до смешного не связанно с реальной проблемой.
Я остановилась под навесом напротив магазина и посмотрела в отражения, вместо того чтобы открыто повернуться к наблюдателю за Наоми. Внутри небольшой пекарни на углу сидела фигура, одна за столиком с чашкой и открытой газетой. Ничто в ней не привлекало внимания. Страница перевернулась один раз, замерла, а затем снова перевернулась.
Прозрачный.
Я перешёл дорогу на свет и приблизился к книжному магазину. Дождь стучал по навесу, а уличный фонарь надо мной издавал слабое электрическое жужжание, которое, впрочем, не было полностью электрическим. Старые следы окружали его железное основание, достаточно неглубокие, чтобы их можно было принять за коррозию, если только кто-то не будет слишком долго на него смотреть.
Я слишком долго смотрел.
Узоры повторялись с неравномерными интервалами: некоторые линии возвращались через каждые несколько сантиметров, другие обрывались, не завершаясь. Я не понимал, что означает каждая отдельная метка. Вместе они вели себя как свободно натянутая по тротуару сетка. Давление менялось, когда пешеходы проходили под ней: одни линии сжимались вокруг других, а вокруг них почти не двигались.
Обнаружение, вероятно. Возможно, и определение направления.
Браслет нагрелся, когда я наступил под него.
Линии вдоль основания, казалось, перестроились, не настолько, чтобы я могла доказать движение, но достаточно, чтобы зазоры выглядели по-другому после того, как я их заметила. Сетка коснулась моего очарования, слегка задела искусственный изгиб моих ушей, а затем замерла.
У меня участился пульс.
Давление сбросилось.
Я продолжал идти, прежде чем любопытство успело превратиться в действие, которое Наоми назвала бы импровизацией.
Переднее стекло слегка искажало внутреннее пространство, из-за чего полки казались расположенными дальше, а проходы — уже, чем должны были быть. Это был едва заметный эффект, такой, какой человек списал бы на старое стекло. Мои глаза пытались это исправить, но безуспешно, в разных направлениях.
Я в последний раз взглянула на свое отражение. Очарование осталось: рыжие волосы, потускневшие от дождя, зеленые глаза, подведенные подводкой, четкие контуры лица. Скучающая девушка с книгой стихов и без всякого намерения чего-либо добиться.
Кэсси видела девушку, изображенную под этим портретом.
Каждый раз, когда я прикасалась к этому, осознание казалось невозможным. Она знала, что что-то не так, потом увидела, насколько именно, и предпочла терпение страху. Я расскажу ей, когда буду готова, сказала она, как будто готовность была в моих силах.
Дверь открылась у меня под рукой.
Колокол над ним двигался, но не звонил.
Внутри воздух изменился. В магазине было прохладнее, чем на улице, несмотря на янтарный свет, и запах окутывал меня слоями: старая бумага, кожа, пчелиный воск, прессованная лаванда и что-то более резкое под ней, словно шалфей, сожженный слишком близко к металлу. Полки поднимались почти до расписного потолка, расположенные узкими проходами, из-за чего магазин казался больше, чем позволял внешний вид здания. Над головой, в выцветшем золотом и синем цветах, вырисовывались созвездия, некоторые знакомые, а другие настолько странные, что мой взгляд постоянно возвращался к ним.
Пол под моим левым ботинком заскрипел. Следующий ботинок не заскрипел, хотя и прогнулся сильнее.
Зеркальный купол занимал верхний угол центрального прохода. К его латунному краю прилипла паутина, но центральная часть стекла оставалась чистой.
Камера или палата.
Возможно, и то, и другое.
Я сразу подумала, что Кэсси этот запах возненавидит. Она назовет это "пылевым театром" и потом назло потратит час на то, чтобы прочитать каждый корешок книги.
Я чуть не рассмеялся.
«Мне нравятся мальчики», — прошептала я, прикрывая рот рукавом свитера.
Слова приземлились и тут же исчезли.
Мужчина поднял взгляд от разложенной на стойке книги. Ему было около сорока, на нем был коричневый кардиган и бейджик с надписью «Гэри». Лицо его было достаточно обычным, чтобы его не заметить, но внимание было сосредоточенным. Его взгляд скользил по моим мокрым волосам, черной одежде, сумке и запястью, обмотанному тканью, с той же отстраненностью, с какой человек сортирует предметы для инвентаризации.
«Никаких напитков, — сказал он. — Никакой еды. Не загибайте уголки, не ломайте корешки и не снимайте защитные обложки».
«Вы преподносите это так, будто это личное».
«Когда люди портят книги, это становится личным делом».
«Это кажется разумным».
Он продолжал смотреть на меня.
Я обронил ему фразу, которую использовал в Рейвенресте, когда учителя спрашивали, понимаю ли я инструкции, которым я не собирался следовать. Слегка скучающий. Слегка обиженный. Недостаточно интересный, чтобы запомнить.
«Вы ищете что-то конкретное?» — спросил он.
«Поэзия».
Его взгляд на мгновение опустился на коллекцию стихов, лежащую в моей сумке. «У тебя уже есть стихи».
«У меня всего одна книга. Этот раздел был бы ненужным только в том случае, если бы все стихотворения были идентичны».
В уголке его рта что-то шевельнулось, не совсем от веселья. «Левая стена, сзади».
"Спасибо."
Я отошла, прежде чем разговор успел перерасти в допрос. Ощущение того, что за мной наблюдают, преследовало меня до первого ряда, хотя я не могла понять, откуда оно исходит: от Гэри, зеркального купола или самого магазина.
Раздел поэзии занимал три высоких стеллажа вдоль левой стены. Большинство книг были расставлены по авторам, за исключением небольшой экспозиции в центре, посвященной трагическим любовным романам. Розовые, красные и черные переплеты были прислонены друг к другу под рукописной карточкой, обещавшей истории о невозможной любви, катастрофических решениях и женщинах, которым следовало бы быть осмотрительнее.
Кэсси прочитала бы открытку вслух голосом, настолько сухим, что им можно было бы заготовить цветы.
Затем она выбирала самый нелепый заголовок, находила самое ужасное предложение и наблюдала за мной поверх страницы, делая вид, что ее интерес носит академический характер.
Мой взгляд остановился на одной обложке, на которой были изображены две женщины под залитой лунным светом аркой, их лица были обращены друг к другу с той уверенностью, которая существовала только в искусстве и у людей, никогда не наученных рассматривать желание как дипломатический инструмент.
Я слишком быстро отвела взгляд.
Мне не нравятся девушки.
Новая формулировка поразила меня больше, чем обложка.
Это было не то же самое, что если бы мне нравились мальчики.
Оно было более узким, оборонительным, направленным в другую сторону, построенным на угрозе, а не на ожидаемом ответе. Эта фраза пришла мне в голову, потому что в моем воображении возникли образы двух влюбленных женщин, и между ударами моего сердца появилась Кэсси.
Её рука между нами в автобусе.
Она перебирала пальцами мои волосы.
Мне предоставили возможность высказаться, когда я буду готов.
Я взяла с полки сборник, не заглянув в название, и открыла его на середине. В стихотворении, занимавшем меньше страницы местоимения, тоска сравнивалась с утоплением, затем с голодом, а потом с пожаром в доме.
«Выбери метафору», — пробормотал я.
Гэри, стоя за прилавком, сказал: «Некоторым людям излишняя экспрессивность кажется чрезмерной».
«Некоторым людям требуется редактирование».
На этот раз он издал определённо смех, хотя тот быстро закончился.
Я делал вид, что продолжаю читать, одновременно осматривая пространство за страницами. История занимала противоположную стену. Фольклор тянулся к задней части зала. В конце центрального прохода стояла запертая витрина, в которой под стеклом лежал тонкий кожаный томик. Витрина была слишком очевидна, книга слишком идеально расположена, каждый элемент был создан для того, чтобы привлечь внимание того, кто ищет скрытую магию.
Приманка.
Кэсси бы тут же это заметила. Она бы коснулась моего запястья, прежде чем я потянулась бы к защелке, остановила бы меня двумя пальцами и взглядом, который бы спрашивал, не собираюсь ли я опозорить нас обеих.
У меня запястье покалывало там, где не было её руки.
Я вернула стихотворение на полку и погрузилась в изучение местной истории, выбрав маршрут, который привел меня к зеркальному куполу, но не прямо под него. Мое отражение двигалось по изогнутому стеклу по частям: сначала лента, затем зеленые глаза, затем рыжие волосы, странно растянутые под этим углом.
Моё отражённое изображение изменилось лишь немного позже меня самого.
Я продолжал идти.
В отделе местной истории ситуация в магазине снова изменилась. Покупатели легко перемещались по первым полкам, просматривая мемуары и истории района Сильверлейк-Роу, но никто не добирался до последнего стеллажа. Подошел мужчина, замедлил шаг и внезапно вспомнил что-то другое. Студент просмотрел названия книг, нахмурился, а затем повернулся обратно, не понимая, зачем.
Перенаправление.
Я почувствовала это, войдя в проход, — едва уловимое напоминание о том, что книги позади меня гораздо интереснее, а на последних полках нет ничего нужного. Это не был приказ, лишь мысль, прозвучавшая в моем собственном сознании.
Кэсси бы это очень не понравилось.
Дело не в самой магии. Дело в самом предположении. Тот, кто решал, где ей разрешено искать, гарантировал бы, что она сначала посмотрит именно туда.
От одной только мысли у меня аж губы изогнулись в улыбке.
Мне не нравятся девушки, напомнил я себе, хотя и не очень убедительно.
Нет. И это не совсем то, в чём была проблема.
Я выбрала книгу по истории Сильвер-Лейка со средней полки и продолжила читать до конца. Отвлечение внимания усилилось, а затем исчезло, когда браслет нагрелся. Никакого резкого разрыва. Никакого сопротивления. Предложение просто потеряло уверенность, как будто то, что его сформировало, переосмыслило, принадлежу ли я к числу тех людей, от которых оно должно было оттолкнуть.
Последний книжный шкаф стоял у стены, которой в здании быть не должно было. Судя по ширине витрины, за ней должна была стоять кирпичная кладка, общая с соседним магазином, где продавали остекление. Вместо этого холодный воздух слабо скользил по плинтусам, неся под собой каменную пыль и запах бумаги.
Браслет показал один измеренный пульс.
Что-то за полкой обратило на меня внимание.
Уверенность пронеслась по моему телу еще до того, как мысль нашла для нее слова. Скрытое пространство не звало и не угрожало. Оно заметило. Внимание было терпеливым, старым и тревожно знакомым, словно кто-то остановился по другую сторону двери, узнав мои шаги.
Мои пальцы крепче сжали учебник истории.
Мне хотелось, чтобы Кэсси была рядом со мной.
Эта мысль пришла без всяких прикрас. Не потому, что мне нужно было, чтобы она заметила ловушку, хотя это тоже могло бы произойти. Не потому, что она сделала бы опасность безопаснее, а потому, что, скорее всего, усугубила бы её из принципа. Я хотел увидеть её лицо, когда она почувствует, как комната меняет свою форму. Я хотел увидеть её острые вопросы, её недоверие, тот момент, когда удивление прорвётся сквозь всё это показное презрение.
Мне хотелось показать ей нечто невозможное и наблюдать, как она не отведёт взгляд.
Мои губы стали началом старого припева.
Ничего не произошло.
Колокольчик над входом бесшумно зашевелился позади меня.
Когда я взглянул в сторону прилавка, Гэри уже не было.
На его месте стояла женщина.
Под фартуком книжного магазина она была одета в строгие черные брюки и кремовую блузку; каждая деталь ее образа была настолько безупречна, что на ее фоне захламленный магазин казался на мгновение неорганизованным. Гладкие черные волосы изящно изгибались под подбородком. На ее бейджике было написано «МАРИЭЛЬ».
Окутывающее её очарование было превосходным. Оно предоставляло именно те детали, которые ожидал человек, и исключало возможность дальнейшего изучения. Под ним что-то яркое оставалось совершенно неподвижным.
Ее взгляд встретился с моим через весь магазин.
Они ненадолго приблизились к последней полке, а затем снова вернулись к моему лицу.
«Могу я вам помочь кое-что найти?» — спросила она.
У нее был достаточно тихий голос, поэтому повысить мой было бы невежливо.
Я поднял учебник истории. «Я ещё не решил».
Мариэль улыбнулась так, словно услышала ответ, который я не дал.
«Не торопитесь, — сказала она. — Интересные книги редко бывают самыми легкодоступными».
Мариэль еще секунду смотрела мне в глаза, прежде чем повернуться к покупателю, приближающемуся к прилавку с тремя книгами на груди. Этот поворот должен был отпустить меня. Вместо этого он показался мне преднамеренным, словно она решила посмотреть, что я сделаю, когда посчитаю, что ее внимание переключилось на что-то другое.
Я вернул книгу по истории на полку и, не торопясь, отошел от последней витрины. Меня снова коснулось отделение перенаправления, теперь уже более мягкое, почти вежливое после первой неудачи. Оно подтолкнуло меня к передним экспозициям, где под рукописной табличкой меня ждал стол с недавними приобретениями. Я позволил ему направить меня достаточно далеко, чтобы показаться убежденным, затем выбрал небольшой томик об архитектуре Сильверлейка и открыл его у окна.
В зеркале отражалась большая часть магазина позади меня. Мариэль стояла у прилавка, обсуждая с покупателем реставрационные работы, ее руки с предельной аккуратностью скользили по поврежденному переплету. Зеркальный купол наблюдал за центральным проходом. Между полками с фольклорными предметами и отдельно стоящим шкафом виднелась полоса темно-зеленой стены, которую я раньше не замечал.
Это не стена.
Коридор, раскрашенный так, чтобы напоминать его.
Кэсси бы заметила это раньше. Эта мысль пришла ей в голову прежде, чем успело бы разгореться раздражение. Она бы обратила внимание на разрыв в лепнине, на небольшую разницу в тени в начале прохода и на то, что ближайшие полки были расположены под углом, чтобы отвести всех покупателей от него. А потом она бы посмотрела на меня с тем раздражающим выражением лица, которое у нее появлялось всякий раз, когда она ждала, что я признаю ее правоту.
Я почти чувствовал её присутствие у себя за плечом.
«Ты это пропустил», — шепнула она.
«Я собирал информацию для контекста».
«Ты отвлекся на поэзию».
«Ты подарил мне стихи».
«И почему-то это по-прежнему моя вина».
Предполагаемый обмен казался настолько естественным, что чувство одиночества возникло, когда я вспомнила, что проход рядом со мной пуст.
Мне не нравятся девушки.
Эта мысль возникла автоматически, но она уже не знала, что делать с Кэсси. Она могла отрицать целую категорию столько раз, сколько хотела. Кэсси же оставалась конкретна.
Я закрыл книгу по архитектуре и переключился на фольклор, почаще останавливаясь, чтобы полистать страницы. Коридор открывался постепенно. Сначала показался узкий проход между полками. Затем — латунный край двери дальше. На уровне глаз висела небольшая табличка с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», видимо, считавшаяся достаточной защитой для зоны, уже охраняемой магией.
Когда я посмотрела прямо в коридор, за глазами появилось легкое давление. Ничего болезненного. Только внезапное осознание того, что я забыла, зачем стою здесь, и мне следует вернуться в поэтический отдел, прежде чем кто-нибудь купит сборник, который я держала в руках.
Это предложение показалось мне очень характерным.
Это лишь усилило тревогу.
Я перевела взгляд на полку рядом с коридором и, не читая, пробежала глазами по названиям книг. Напряжение спадало, как только я отводила взгляд, и возвращалось, как только я задумывалась о том, чтобы подойти ближе. Это было скорее не препятствием, а мыслью, затаившейся на грани намерения, призванной сделать любопытство неудобным.
Кэсси прошла бы через это из вредности.
У меня дернулся рот.
Это становилось проблемой. Я знала её много лет, большую часть этого времени недолюбливала, и каким-то образом у меня появилась целая воображаемая Кэсси, способная комментировать каждое моё решение. Она без разрешения поселилась в моих мыслях и начала переставлять мебель.
Я открыл книгу о спиртных напитках из озера, пока Мариэль продолжала говорить за стойкой. Клиентка спросила о защитной упаковке. Она наклонилась под стол, чтобы что-то достать, оставив проход вне поля ее зрения.
Я осмотрел зеркальный купол. Моё отражение искажённо стояло в его центре, передо мной была открыта книга. Когда я сделал шаг вправо, отражённая девушка на мгновение замерла на месте, а затем последовала за мной.
В палате не просто наблюдали за движением. Там сохраняли изображение.
Полезный.
Вероятно.
Я держал книгу под тем же углом и вышел в коридор.
Напряжение мгновенно нарастало. Уходи, — подразумевало оно. — Ничего интересного. Ты нарушаешь правила без всякой причины. Мариэль поднимет глаза. Наоми придет в ярость. Кэсси сочтет это безрассудством.
Последняя мысль не относилась к больничному отделению.
Кэсси сочла бы это безрассудным. Она бы ещё и набросилась на меня.
Уверенность позволила мне сделать еще один шаг.
Звуки книжного магазина постепенно затихли в коридоре. Голос Мариэль позади меня смягчился. Дождь перестал шуметь за окнами. Даже скрип старого здания, казалось, не хотел следовать за ним. Стены были выкрашены так, чтобы напоминать деревянные панели, но в воздухе сохранялась минеральная прохлада камня, и браслет согрелся от узнавания.
Занавеска из бусин закрывала проём слева от меня. Медная проволока переплеталась с чёрными стеклянными бусинами, пересекаясь с такими тонкими нитями, что они напоминали застывший лунный свет. Один и тот же выгравированный узор повторялся на каждой пятой бусине, хотя каждая версия была обращена немного в другом направлении.
Я понятия не имел, что означают эти знаки.
Я поняла, что такое повторение.
Последовательность двигалась наружу, возвращалась, затем снова двигалась наружу с одним измененным пунктом. Это напомнило мне замок, проходящий через несколько положений, за исключением того, что узор был неполным там, где пересекались медные нити. Возможно, занавес считал всех, кто проходил через него. Возможно, он сравнивал человека, который выходил, с тем, кто входил.
Возможно, это привело к чему-то гораздо худшему.
Наоми говорила, что не стоит тестировать реагирующие на действия пользователя объекты. На этот раз я её послушала.
Дверь в конце коридора представляла собой другую проблему. На ней не было ручки, замочной скважины или видимых петель. Три ряда неглубоких линий окружали шов, настолько плотно наложенные друг на друга, что я не мог определить, где один заканчивается, а другой начинается. Они не светились. Они просто становились четче под моим пристальным вниманием, как будто их стало легче заметить, потому что они заметили мой взгляд.
Я начала постукивать по бедру, прежде чем осознала это. Самый крупный узор повторился после четырех отметок. Другой вернулся после семи. Самый мелкий менял направление через каждую третью линию.
Четыре. Семь. Три.
Ритмы конкурировали друг с другом, пока внутри моей головы не стало тесно. Я перестал постукивать, размял пальцы в длинных рукавах и попытался разделить их так же, как разделял перекрывающиеся разговоры в классе. Не понимая каждое слово. А замечая, что повторяется.
Браслет нагрелся.
Даже самая маленькая последовательность замедлилась.
Я уставился на это.
Линия вблизи центра сместилась.
Ничего особенного. Одна кривая сместилась внутрь, туда, где мгновение назад указывала в противоположную сторону. Я наклонился ближе, и узор снова изменился, подстраиваясь под направление моего внимания.
«Двери так не работают», — прошептала я.
Кэсси наверняка сказала бы что-нибудь невыносимое о моей компетентности в вопросах обустройства помещений.
Ее образ возник рядом с металлическими деталями, медово-светлые волосы отражали слабый свет коридора. Она стояла слишком близко, потому что всегда вторгалась в мое личное пространство, словно бросая мне вызов, почти касаясь моего плеча, пока рассматривала линии. Ее духи вовсе не были духами, а лишь холодной сладостью, которая принадлежала ей: замороженные цитрусовые, белая камелия, охлажденный ванильный мускус.
Я почти чувствовал его запах.
Мой пульс участился, и под моими глазами палата озарилась светом.
Мне не нравятся девушки.
На этот раз фраза прозвучала слабее, застряв между моим телом и воображаемым плечом Кэсси.
Я откинула рукав и показала браслет. Крошечный огненный символ светился на моем запястье, сначала слабо, а затем ярче, когда я поднесла его ближе к двери. Тепло проходило сквозь серебро, не обжигая меня. Окружающие линии реагировали одна за другой, не размыкаясь, а выравниваясь так, что их прерывания становились видимыми.
В палате мне показывали, где работы были не завершены.
Это должно было меня настолько напугать, что я бы ушёл.
Вместо этого в моей груди открылось чудо.
Я хотела, чтобы Кэсси это увидела.
Не позже, в истории, лишенной всех невозможных деталей. Не после того, как я перевел магию во что-то достаточно человечное, чтобы это выдержало пересказ. Я хотел, чтобы она была здесь и сейчас, рядом со мной, наблюдая, как древний оберег перестраивается под моим пристальным вниманием. Я хотел увидеть, сломается ли ее ледяное спокойствие. Я хотел увидеть резкий вдох, который она попытается скрыть, и вопросы, которые она задаст, прежде чем кто-либо из нас вспомнит, что мы нарушаем чужие границы.
Желание казалось слишком интимным для коридора.
Я опустил руку.
Линии оставались видимыми.
Инструкции Наоми вернулись, и к ним добавился её голос. Наблюдайте. Не проверяйте. Уходите, если что-нибудь отреагирует.
Все отреагировали.
У меня было достаточно информации, чтобы отправиться в путь. Более чем достаточно. Тайный проход, счетная занавеска, многоуровневая дверь, активное распознавание, связанное с браслетом или моим присутствием. Наоми и Кесс могли вернуться с кем-то, кто был обучен работе со старыми защитными заклинаниями, с кем-то, кто знал, не перевернет ли коридор с ног на голову прикосновение к неправильной линии.
Мои ноги не двигались.
Кэсси доверила мне выбор, когда рассказать ей правду. Она видела мое настоящее лицо и отказалась признать его своим, требуя объяснений. Эта мысль жила во мне с тех пор, как я попала в автобус, одновременно пугающая и нежная, потому что никто никогда не передавал мне контроль так мягко.
Я хотел заслужить это доверие.
Это чувство странным образом переплелось с дверью. Она что-то во мне заметила и открылась без всякого принуждения, словно ожидая, что я пойму. Оба ощущения казались невозможными. Оба заставляли меня хотеть подойти ближе.
В магазине позади меня скрипнула половица.
Голос Мариэль оборвался.
Мне следовало тогда уйти.
Вместо этого я поднял руку и провел по воздуху линию первого недостающего изгиба, не касаясь металла.
Дверь тихонько гудела.
Звук прошел через мое запястье и остановился за ребрами. Одна линия совпала. Вторая зазор обнаружилась ниже по шву.
Я провела по нему кончиком пальца, опять же, не касаясь его.
Браслет вспыхнул один раз.
Правильный.
Уверенность не была результатом знаний. Я никогда не изучал эти знаки или что-либо достаточно древнее, чтобы быть похожим на них. Ответ просто вошёл в меня целиком, так же естественно, как распознать неправильное окончание предложения.
Третье препятствие ожидало ближе к центру.
Я проследил это медленнее.
Самая крупная последовательность изгибалась внутрь. Вторая обходила её. Самый мелкий узор повернулся один раз, два раза, а затем остановился незаконченной линией, направленной к моему открытому запястью.
Позади меня в коридоре раздался тихий шаг.
Я замер.
«Мира?»
Голос Кэсси.
Моё сердце так сильно заколотилось, что последняя строчка вспыхнула.
Я обернулся, прежде чем ко мне вернулось сознание.
Коридор был пуст.
Нет Кэсси. Ни светлых волос, ни голубых глаз, ни руки, тянущейся ко мне. Только занавеска из бусин, слегка дрожащая, несмотря на неподвижность воздуха, и книжный магазин, ожидающий за поворотом.
Пациенты в палате не произнесли ни слова.
Мой собственный разум подсказал ей это, потому что страх начал искать того, кого искал.
Осознание этого выбило из меня часть того отрицания, которое я носил в себе весь вечер.
Я не…
Мысль так и не дошла до конца.
Из магазина донесся еще один звук, на этот раз безошибочно узнаваемый. Положенная книга. Мариэль прощается с покупателем. Входная дверь открывается и закрывается без звонка.
Последняя очередь все еще ждала.
Мне оставалось лишь оставить это незавершенным.
Я представила, как Кэсси узнает о том, что я сделала. Сначала ее гнев будет холодным, а потом, когда его прорвется страх, он вспыхнет. Она назовет меня безрассудной. Я скажу ей, что она вместе со мной проникла в музейный архив. Она будет настаивать, что все было иначе, а потом не сможет объяснить, как именно.
Дискуссия разворачивалась настолько ярко, что за ней последовала смелость.
Это не разумная смелость.
Смелость, подобная смелости Кэсси.
Я начертил окончательную кривую.
Все три модели совпали.
В коридоре воцарилась тишина. Остатки звуков из книжного магазина исчезли, за ними последовали шум дождя и низкое электрическое гудение палат здания. Вокруг меня нарастало давление, и казалось, мир замер между вдохами и выдохами.
Затем дверь узнала меня.
Шов открылся без щелчка, выпуская воздух, пахнущий солью, древней бумагой и камнем, погребенным вдали от солнечного света. За порогом поджидала тьма, спускающаяся туда, где у здания не было места для спуска.
Браслет горел ярче.
Где-то позади меня Мариэль направилась к коридору.
Я проскользнул в проём, и дверь захлопнулась у меня за спиной.
