Темнота так плотно окутала меня, что на мгновение я не мог понять, закрылась ли дверь или коридор перестал существовать.
Первый луч света исходил от браслета. Его огненный символ мерцал под моим запястьем слабым янтарным пульсирующим светом, освещая края рукава и узкий каменный полумесяц под ботинками. Воздух здесь был холоднее, насыщен минералами и настолько сухим, что обжигал горло. Где-то внизу вода текла по трубам или каналам, слишком глубоким для чистого слышимого звука.
Я замер и слушал.
За дверью меня никто не встретил. Сигнализация не сработала. Мариэль ничего не окликнула.
Это должно было меня успокоить. Вместо этого тишина казалась преднамеренной, такой, какую люди создавали, когда хотели найти место, где можно было бы заглушить шум, прежде чем он стал бы доказательством.
Я потянулась за телефоном. Экран оставался черным под моим большим пальцем, не мертвым, но не реагирующим, как будто в комнате решили, что общение — это привилегия, которую я не заслужила. Последние указания Наоми вернулись с оскорбительной ясностью.
Если что-то кажется неправильным, уходите.
Всё казалось неправильным.
Дверь позади меня исчезла в стене.
Я надавил ладонью там, где должен был быть шов. Холодный камень коснулся моей кожи, не оставив ни ручек, ни борозд, ни согревающего ощущения. Узор, который открылся мне с другой стороны, теперь не проявился.
«Отлично», — прошептал я. «Очень профессиональная разведка».
Кэсси бы рассмеялась.
Не по-доброму. Никогда не настолько по-доброму, чтобы это стало менее эффективным. Я слышала этот тихий, едва слышный звук рядом со мной и представляла, как она, скрестив руки, рассматривает стену.
«Ты заперся внутри».
«Дверь заперла меня внутри».
«Это признание утешит всех присутствующих на ваших похоронах».
«Вы бы пришли?»
«Мне нужно убедиться, что вы действительно мертвы».
Предполагаемый ответ успокоил меня больше, чем правила Наоми.
Это, вероятно, было вредно для здоровья.
Браслет засветился, когда я отвернулся от стены, открыв начало лестницы. Узкие черные ступени плавно спускались вниз, их края исчезали во тьме. Перила на открытой стороне отсутствовали. Тот, кто строил это место, видимо, посчитал падение эффективным способом проверки посетителей.
Я начал спускаться вниз.
Лестница тянулась дальше, чем позволяло здание. Тридцать ступенек должны были довести меня до фундамента магазина. Пятьдесят — до соседних витрин. К тому времени, как я достиг восьмидесяти, внешний мир стал геометрически неактуален.
Завеса сжималась с каждым поворотом. Не видимая, не совсем, но ощутимая в том, как размываются расстояния, и кажется, что камень дышит вокруг меня. Магазин редких и антикварных вещей Ashmere Rare and Antiquarian не скрывал подвала под Сильверлейк-Роу. Он скрывал внутреннее пространство, которое разворачивалось где-то рядом с городом, используя магазин в качестве входа.
Внутри больше места.
Кэсси делала вид, что ей это не понравилось, по крайней мере, семь секунд.
Эта мысль возникла так естественно, что я увидел её впереди себя на лестнице: одна рука скользила над стеной, не касаясь её, медово-светлые волосы отражали свет, которого не существовало. Она оглянется, когда я замолчу. Не потому, что её это беспокоит, конечно. А потому, что моё молчание её раздражит.
Мне хотелось именно такого образа.
Приглашение было достаточно маленьким, чтобы я мог нести его, не указывая, кому оно принадлежит.
Внизу лестницы проход вел в помещение, достаточно большое, чтобы вместить книжный магазин в несколько раз. Полки поднимались от пола до сводчатого потолка концентрическими рядами, верхние уровни были соединены железными мостиками и лестницами, которые медленно двигались по направляющим, не требуя от кого-либо прикосновения. Вдоль стен между резными колоннами стояли шкафы. Некоторые были оснащены обычными латунными замками. Другие не имели видимого способа открыться. Бледный свет парил над головой в стеклянных шарах, гаснув всякий раз, когда я смотрел прямо на них.
В комнате пахло пылью, чернилами на основе железистых галлов, старой кожей и слабым, сладковатым запахом гнили цветов, засушенных между страницами слишком много лет.
Вокруг меня лежали тысячи документов.
Не отображается. Содержится в контейнере.
Это различие глубоко запало мне в душу.
Связки корреспонденции были перевязаны красной нитью. Бухгалтерские книги лежали в специальных коробках. Свернутые карты занимали сотовые полки от пола до потолка, на бирках были указаны даты, названия судов, округов или символы, которые я не узнавал. Несколько шкафов были подписаны четкими черными буквами.
СПОРЫ О ПРАВЕ НАСЛЕДОВАНИЯ.
МЕЖСУДНЫЕ ДОГОВОРЫ.
Вмешательства в генеалогические исследования человеческой родословной.
Смещение завесы.
НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЕ РОДОСЛОВНЫЕ.
Мои ноги остановились у последнего.
Шкаф был выше меня ростом и шире моей кровати в Эмберхолле. Сотни узких ящиков разделяли его переднюю панель, каждый из которых был снабжен небольшой пустой пластиной. Ни имен. Ни дат. Только номера, расположенные в последовательности, которая начиналась заново без видимой логики.
Где-то в этих ящиках могли находиться люди, которые не знали, что это такое.
Дети-полуфеи, скрывающиеся в человеческих семьях. Придворная кровь, передающаяся из поколения в поколение, люди, считавшие странные глаза или невероятную удачу случайностью. Жизни, сведенные к записям в комнате, которую никто не должен был найти.
Мои собственные предки, возможно, принадлежали к одной из них.
В центре внимания должен был быть папа. Вместо этого я задумался, не спрятано ли здесь имя Кэсси.
Эта мысль вызвала у меня ощущение стянутости в задней части туловища.
Кэсси была человеком. Совершенно, безошибочно человеком. Никакого очарования. Никакой тайной придворной крови. Никакой магии, тлеющей под ее кожей. Это должно было упростить ее роль в арифметике, определявшей мое будущее.
Нет.
Люди умирали слишком быстро, чтобы заключать придворные союзы. Человеческие женщины не могли родить наследников, ожидаемых от летней принцессы, без дополнительных договоренностей, которые никто не хотел обсуждать, пока обсуждение не стало неизбежным. Кэсси не смогла укрепить границы двора, положить конец кровной вражде или удовлетворить ту семью, которая в конце концов решила, что мое тело должно быть частью договора.
Она была политически бесполезна.
Эта мысль прозвучала в голосе мамы, и мне захотелось что-нибудь сломать.
Я отошла от шкафа, прежде чем свет успел отреагировать на поднимающийся под кожей жар. Здесь не стоило думать о Кэсси в контексте наследников, брачных контрактов или будущей формы моего тела. Не было никакой Кэсси, о которой стоило бы думать. Не было никакого решения. Была только девушка, чью руку я постоянно помнила, и жизнь, устроенная задолго до того, как мы обе стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что значит «устроенная жизнь».
Мой рукав сполз выше браслета. Огненный символ засиял ярче, чем прежде, отбрасывая золотистый свет на ближайшие полки ящика.
Один из них ответил.
Вокруг ящика в трех рядах над моей головой появилась тонкая линия, не столько свет, сколько явное отсутствие. Браслет один раз вспыхнул.
"Нет."
Контур ящика остался неизменным.
«Я не собираюсь открывать таинственный шкаф родословной».
Контур посветлел.
Кэсси бы сказала, что кабинет министров прекрасно понимал, как мной манипулировать.
Кэсси была бы права.
Я подтащил передвижную лестницу и забрался наверх, пока отмеченный ящик не оказался на одном уровне с моим комодом. На его пластине не было никакой этикетки. Дерево казалось теплее, чем окружающий шкаф, но при этом не излучало тепло. Я поднес пальцы к маленькой латунной ручке, но не коснулся ее.
Тепло переместилось ко мне.
Объект, реагирующий на действия пользователя.
Голос Наоми стал очень отчетливым.
Я спустился по лестнице.
Контур размылся, разочарованный.
«Кому-то в этой комнате нужны границы», — пробормотал я.
По архиву разнесся тихий звук.
Не шаги. Это движение бумаги.
Я повернулся.
В центре камеры, за двумя круглыми полками, что-то бледное отражало парящий свет. Стеклянный купол покоился на черном постаменте, слишком заметный, чтобы быть случайным, и слишком обособленный, чтобы быть частью обычного хранилища.
Комната ждала, когда я это замечу.
Мне следовало сначала обыскать полки. Мне следовало задокументировать расположение товаров, запомнить названия и найти путь обратно через дверь. Вместо этого я направилась к подставке, и браслет приятно согревал меня.
Документы заполняли полки вокруг, но их названия менялись по мере моего прохождения. Отчеты об исчезновениях, если смотреть на них напрямую, превращались в торговые манифесты. Списки имен сливались с ботаническими каталогами. Архив скрывал не все. Он скрывал значимость, позволяя глазу видеть объекты, но не позволяя разуму решить, имеют ли они значение.
Кэсси бы это ненавидела больше, чем отделение перенаправления наверху. Она не доверяла любой системе, которая просила принять её без осмотра. Это было одним из тех качеств, которые мне в ней казались невыносимыми.
Одна из вещей, которые я…
Нет.
Я крепче сжала ремень сумки.
Постамент стоял под лучом света, источник которого был неочевиден. Внутри купола находилось единственное запечатанное письмо, сложенное вдвое и перевязанное темной нитью. Бумага пожелтела по краям, но воск оставался темно-бордовым, с тремя оттисками, наложенными друг на друга.
Первым был огонь.
Не стилизованное пламя, используемое в архитектуре Летнего Двора, а более старая форма, выгравированная на моем браслете: изогнутое основание, разделенная корона и центральная линия, поднимающаяся, словно застывшая искра.
Второй знак напоминал лицо, рассеченное посередине, или, возможно, два профиля, повернутые друг к другу.
Третий символ представлял собой замкнутый круг, пересеченный одним горизонтальным штрихом.
Я не знала их формального значения. Я знала, как они себя ведут.
Огненный знак нагревался, когда мой браслет приближался. Разделенное лицо становилось острее всякий раз, когда менялся мой чар. Последний круг, казалось, приглушал все звуки вокруг пьедестала, пока даже моя одежда не перестала шуршать.
Огонь. Я. Тишина.
Это было не знание. Это был шаблон.
Это различие имело значение, даже если здесь не было никого, кто мог бы обвинить меня в том, что я притворяюсь, будто это не так.
В письме не было видно адреса. Не было имени. Ничего, кроме многослойной печати и едва заметного пятна вдоль верхнего сгиба, где кто-то когда-то прикасался к нему пальцами, испачканными чернилами.
Купол отреагировал еще до того, как я успел до него дотянуться.
Над стеклом возникло сопротивление, невидимое, но достаточно плотное, чтобы воздух изменился у моих костяшек пальцев. Тепло браслета поднялось по моему запястью. По куполу появились линии, перекрывающиеся дугами, похожие на дверь, но более простые и строгие. Каждая из них изгибалась обратно к восковой печати, связывая контейнер с письмом внутри.
В этом отделении от меня никто ничему не пытался научить.
Оно меня предупреждало.
Я опустил руку.
Разведка завершена.
Скрытый архив подтвержден. Невероятное внутреннее устройство. Защищенный документ в центре. Достаточно надписей, чтобы сказать Наоми и Кесс, что в коллекции хранятся родословные, сведения о вмешательствах, договоры и записи о перемещении людей из Завесы. Я могла бы уйти, имея информацию, а не доказательства, и все равно сделала бы больше, чем они просили.
Затем свет упал на тюленя по-другому.
Под следом от огня появилась небольшая инициал.
С.
Моё тело распознало это раньше, чем мой разум допустил такую возможность.
Подписи мамы никогда не были небрежными. Даже неофициальные записки имели один и тот же завершающий штрих — заостренный, направленный вверх крючок, достаточно острый, чтобы напоминать пламя. Буква S, выгравированная на этой печати, имела тот же угол.
Я наклонился ближе.
Под слоем архивной пыли от письма исходил слабый запах дыма, черного чая и лимона.
Мать.
Это слово пронзило меня, словно лезвие, скользнувшее между рёбрами.
Голос Кэсси раздался без приглашения.
Вы сказали, что ваша семья всё хранит.
Она спросила, откуда взялась запретная история, а я вручил ей наименее полезную версию правды. Семейный архив. Его владелец знает, что он у меня есть. Каждый ответ был составлен так, чтобы ничего не раскрыть, избегая при этом лжи.
Что она с этим сделает?
Она сначала рассматривала печать, а потом прикасалась к ней. Она замечала, как меняется выражение моего лица. Она спрашивала, чья это печать, и когда я отказывался отвечать, она ждала ровно столько, чтобы тишина стала невыносимой.
Затем она называла мое имя.
Не Принцесса. Не Огненная. Мира.
Версия, принадлежавшая девушке, которая скрывалась за всем остальным.
Я приложил руку к стенке палаты.
Меня это поразило.
Боль пронзила мою ладонь и запястье, холодная и белая, а не горячая, сила, которая скорее вторгалась, чем обжигала. Пальцы сжались. Зачарование на моей руке мелькнуло, обнажив ярко-угольные вены под кожей, прежде чем вернуться на место.
Я вырвалась наружу, ахнув.
Рукав моего свитера обгорел в месте соприкосновения с барьером, черная шерсть закрутилась по краю. Моя кожа осталась необожженной, но на ладони появился блестящий красный узор, разветвляющийся к запястью линиями, пульсирующими с каждым ударом сердца.
В палате меня не приняли за нечто нежелательное.
Оно узнало меня и всё равно возразило.
«Хорошо», — прошептала я, прижимая руку к груди. «Взаимно».
Узоры купола стабилизировались.
Разумный человек ушел бы.
Кэсси называла меня по-разному на протяжении многих лет. Слово «разумная» так и не сохранилось в этом списке.
Я поправила сумку за спиной и снова изучила надписи. Защитный барьер связывал купол с письмом через три метки на печати: огонь, самость, тишина. Каждая нить натягивалась в ответ на разные части моего существа. Первая следовала за теплом браслета. Вторая двигалась всякий раз, когда меняло свое очарование. Третья реагировала на звук, плотнее сжимаясь вокруг купола, когда я говорила.
Это был не один барьер.
Это было соглашение, основанное на трех условиях.
Я не мог его одолеть. Мне не хватало знаний, чтобы его разрушить. Но браслет уже убедил более древнюю магию пересмотреть то, что считается действительной идентичностью, а дверь наверху завершила узоры вокруг моего внимания.
В палате ожидался пожар.
В палате ожидалось наличие одного стабильного пациента.
В палате ожидали тишины.
Проблемой представляло лишь одно из этих требований.
Я позволила себе расслабиться и раскрепоститься.
Не сразу. Лишь настолько, чтобы мои глаза потемнели под зелеными, золотыми и серебряными вкраплениями, похожими на звезды, видимые сквозь мелководье. Мои волосы посветлели у корней, рыжий цвет сменился красно-золотым, прежде чем я остановила трансформацию.
Разделённый знак на печати дрожал.
Оно не могло определить, какая из моих версий настоящая.
Я тоже не мог.
Мира Квинвейл должна была работать в «Рейвенресте». Достаточно человечная, чтобы нравиться, достаточно утонченная, чтобы свободно передвигаться по комнатам, и достаточно обычная, чтобы Кэсси оставалась врагом, которого я понимала.
Мира Файрбранд принадлежала Саммер. Принцесса, родословная, потенциальный союзник, потенциальные наследники. Она фигурировала в расчетах двора еще до того, как научилась чего-либо желать для себя.
Кэсси посмотрела на оба варианта и не сочла ни один из них более реальным, чем другой.
Воспоминания тронули сильнее, чем пребывание в больничной палате.
Я снова поднесла раненую руку к стеклу, не касаясь его. Огненный символ на браслете засиял. Метка на воске ответила. Мое очарование переходило от одной истины к другой, не рушась, а лишь отказываясь принимать одну форму.
Первые две схемы расположения в отделении потеряли выравнивание.
Сохранялась тишина.
Я перестал говорить.
Остановилось движение.
Даже я перестал постукивать.
Финальный рисунок сохранялся несколько секунд, ожидая звука, которого так и не последовало. Затем браслет запульсировал под моим запястьем, и линия огня изогнулась внутрь, коснувшись разделенной метки.
Купол выдохнул.
Под моей парящей ладонью распространился прохладный и светящийся туман, растворяя барьер от центра к краям. Защитный барьер не разрушился. Он неохотно отступил в сторону, словно признавая, что я выполнил правила, которые никто от меня не ожидал.
Стекло осталось целым.
Я осторожно поднял его неповрежденной рукой.
Письмо лежало на виду.
На мгновение я просто смотрел.
Завладение этим предметом превратило бы разведку в кражу. Это дало бы Наоми и Кесс улики. Это также передало бы личные слова матери в руки людей, уже готовящихся к действиям против структур, которые она защищала, терпела или, возможно, тайно противостояла. Я не знала, чему именно.
Я знала, что она спрятала письмо под тремя палатами в архиве, куда никому не разрешалось входить.
Этого было достаточно, чтобы прочитать её.
Я подцепил пальцем нить и снял письмо с подставки. Бумага оказалась тяжелее, чем казалось. Воск нагрелся от моего прикосновения, а затем без сопротивления чисто раскололся посередине.
В первой строке не было никакого приветствия.
Не втягивайте меня.
У меня участился пульс.
Ниже почерк оставался элегантным и выверенным, каждый штрих был безошибочно узнаваем как её собственный.
Я не буду вмешиваться. Вы будете делать то, что считаете необходимым, при условии, что ваши действия будут совершаться за пределами моих земель и не оставят следов, которые могли бы привести к рассмотрению дела в моем суде.
Подпись, кроме единственной инициальной буквы, отсутствует.
Огненный подстрекатель.
Я прочитал это дважды.
Затем в третий раз, потому что слова, казалось, были полны решимости означать нечто большее, чем просто одно, и отказывались признать, какой именно смысл был в них заложен.
Отказ.
Предупреждение.
Разрешение.
К маме обратились с просьбой о чем-то. Возможно, о помощи. О защите. О ресурсах. Кто-то поставил перед ней кризисную ситуацию, а она отказалась вмешиваться, ясно дав понять, что не станет препятствовать тому, что произойдет за пределами Летнего лагеря.
Не допускайте этого на мои земли.
Эта фраза пробрала меня до костей.
Сколько людей пострадало за пределами этих границ, пока она формально оставалась безучастной? Сколько решений стало возможным благодаря ее молчанию? Она могла бы сказать, что ничего не отдавала приказов. Она могла бы сказать, что ничего не одобряла. Она могла бы указывать на каждое слово и оставаться невиновной в пространстве между ними.
Кэсси бы сразу всё поняла.
Я представил, как она берет у меня письмо, ее ледяной взгляд скользит по странице, а затем губы сжимаются.
«Классический подход», — говорила она. «Отказаться от ответственности, но при этом дать понять всем, что вы не будете наказывать за последствия».
«Вы этого не знаете».
«Ты тоже».
«Возможно, она пыталась защитить суд».
«Возможно, она пыталась себя защитить».
Спор возник слишком легко, потому что я уже знала, как Кэсси опровергает каждое мое оправдание в адрес людей, которые причинили мне боль.
Она не позволила бы мне выставить маму злодейкой только потому, что гнев казался чище. Она не позволила бы мне защитить её только потому, что любовь старше доказательств.
Она бы заставила меня рассмотреть обе возможности.
Я ненавидела её за это.
Я так сильно хотел, чтобы она была рядом, что это чувство стало физическим.
Где-то над архивом раздался тихий щелчок.
Свет переключился.
Каждая парящая сфера мгновенно потускнела, а затем засияла холодным белым светом. Вдоль полок последовательно пробуждались скрытые линии, устремляясь к центральному постаменту.
Купол знал, что письмо пропало.
Я сложила его по имеющимся складкам и вставила в двойное дно своей сумки рядом с музейным пергаментом. Отделение сопротивлялось дополнительной толщине, прежде чем закрыться с негромким щелчком.
Архив ответил.
По полу пробежала волна пульсации, достаточно сильная, чтобы оглушить меня. Красный узор на моей ладони вспыхнул, и браслет ярко загорелся на моем запястье. Далеко позади меня внутри стен начали вращаться механизмы.
Я побежал.
Круглые полки смещались, когда я проходил между ними. Чистый проход превратился в два прохода, затем в четыре. Менялись надписи на полках. Шкафы бесшумно двигались, переставляя книги в архиве вокруг меня, а лестница исчезала за рядами, которых еще несколько мгновений назад не существовало.
Сначала я подумала о Кэсси, а потом уже о Наоми.
Конечно, так и было.
Кэсси говорила мне перестать искать первоначальный маршрут. В комнате этого ожидали. Она находила закономерность в том, что изменилось, а не в том, что осталось неизменным.
Я заставил себя замедлиться, чтобы всё рассмотреть.
Полки перемещались с интервалами. Четыре положения. Пауза. Семь. Пауза. Три.
Та же последовательность, что и с дверью.
Четыре. Семь. Три.
Я шел по промежуткам, а не по проходам, свернув налево после четвертой смены, направо после седьмой, а затем прямо через сужающийся проход, прежде чем третья полка успела закрыться.
Лестница показалась впереди.
Позади меня разлетелось вдребезги стекло.
Я не обернулся.
Я дошла до первой ступеньки, когда нечто невидимое ударилось о стену рядом с моим плечом, оставив белый шрам на камне. От удара воздух пробежал холодок, а на лице моего персонажа замерцала магия. Зеленый цвет исчез из одного глаза. Красно-золотой свет расплылся по моим волосам.
Кэсси назвала мои настоящие глаза прекрасными.
Воспоминание нахлынуло в разгар ужаса, нежное и совершенно бесполезное.
Это всё равно тянуло меня вверх.
Я поднимался, крепко прижав к себе поврежденную руку, ботинки один раз соскользнули с узкого камня. Внизу архив обрушился, полки переставлялись под звуки перелистывания тысяч страниц. Дверь наверху оставалась неподвижной.
«Нет», — прошептала я.
Браслет нагрел мое запястье.
На стене появились узоры.
Они были уже не такими, как прежде. Архив меня теперь узнал. Линии сжимались вокруг гламура, браслета, пульса под моей повреждённой ладонью. Он больше не спрашивал, принадлежу ли я к нему.
Речь шла о том, разрешат ли мне уйти.
С другой стороны послышались шаги.
Мариэль.
Я приложила здоровую руку к незаконченным строкам и стала искать повторение. Четыре. Семь. Три. Последовательность появилась, прервалась, а затем исчезла под другим узором.
Мои мысли были рассеяны.
Лицо Кэсси поднялось сквозь них.
На этот раз она не представлялась мне рядом. Я вспомнила её под аркой музея, её открытую руку между нами, она отказывалась сократить расстояние, пока я сама этого не захотела.
Вы скажете мне, когда будете готовы.
Выбор.
Дверь открылась, когда я выполнил то, что она предлагала. Купол открылся, когда я удовлетворил её условия. Магия архива не подчинялась силе. Она подчинялась признанию и согласию, искажённым в правила.
Я перестал пытаться им управлять.
«Я ухожу», — сказала я, потому что это было правдой. «Вы можете открыть мне дверь, или я могу остаться здесь, пока тот, кто снаружи, не разорвет вас на части, чтобы добраться до меня».
Участники акции замерли в ожидании.
«Это не угроза. Это доступная последовательность действий».
Браслет пульсировал.
Дверь открылась.
Я проскользнула внутрь, прежде чем шов полностью расширился, и коридор накрыл меня потоком теплого воздуха, пылью из книжного магазина и приближающимися шагами Мариэль.
Дверь за мной закрылась.
Я опустила рукав, закрывая светящийся браслет и оберег на ладони. Мое заклинание рассеялось с трудом, один глаз вспыхнул звездным светом, прежде чем его наконец покрыл зеленый цвет.
В дальнем конце коридора Мариэль свернула за угол.
Ее взгляд переместился с моего лица на обгоревший край рукава, а затем на дверь позади меня.
Никто из нас не произнес ни слова.
Она знала.
Я знала, что она знает.
Странно было то, что она не выглядела удивленной.
Взгляд Мариэль поднялся на меня, и на мгновение чары над ними рассеялись, обнажив под человеческим карим цветом сияющее золото, залитое солнечным светом.
«Нашли то, что искали?» — спросила она.
Письмо прижалось к музейному пергаменту в моей сумке, две украденные истины лежали, прижавшись друг к другу.
«Состояние туалетов меня разочаровало».
Ее губы медленно изогнулись в улыбке.
Не потому, что она мне поверила. А потому, что я не солгал.
«Конечно, ты это сделала», — ответила она.
Она отошла в сторону.
Я прошла мимо Мариэль, не торопясь, хотя все инстинкты кричали мне, чтобы я бежала. Коридор постепенно освободил меня. Сначала появился запах кожи и старой бумаги, затем слабый шум дождя, стучащего по свинцовым окнам, а потом осознание того, что другие люди двигаются по магазину, словно ничто под их ногами не сдвинулось с места, не открылось и не пыталось меня остановить.
Зеркальный купол застал меня врасплох, когда я вышла из-за полок с фольклорными предметами. Мое отражение снова замерло, но на этот раз задержка показала не только движение. На долю секунды один глаз оставался темным и звездным, а другой демонстрировал человеческий зеленый цвет. Красно-золотой свет прожигал рыжие волосы у корней, прежде чем очарование восстановилось.
Я опустила голову и поправила ремень сумки, используя это движение, чтобы скрыть лицо. Обожженный край рукава коснулся нанесенных оберегом линий на моей ладони. Боль вспыхнула холодно и ярко, так сильно, что пальцы сжались, хотя рисунок уже начал исчезать по краям. Исцеление фей работало быстро, когда ничто ему не мешало. Что бы ни сделал оберег, он оставил на моей магии более глубокий след, чем просто на коже.
Мариэль вернулась к стойке, словно выдворение нарушителей из немыслимых архивов входило в её обычные должностные обязанности. Она не подняла тревогу и не окликнула меня. Это должно было облегчить уход. Вместо этого её молчание ощущалось как ещё один запертый ящик, который я не мог открыть, не признавшись, как много она знает.
Гэри стоял у передней витрины, раскладывая стопку первых изданий. Я не видел, чтобы он возвращался. Он перевел взгляд с книг на мое лицо, затем на руку, которую я слишком осторожно держал под рукавом.
«Нашли что-нибудь стоящее для чтения?» — спросил он.
Казалось, письмо стало тяжелее в моей сумке.
«Многое заслуживает внимания и обсуждения».
Его взгляд слегка обострился. «Это обычно дороже».
"Я заметил."
Я продолжала двигаться, прежде чем он успел спросить, что я имею в виду. Колокольчик над входом молчал, когда я открыла дверь, хотя я чувствовала, как его звон скользнул по сумке и замер у фальшивого отделения. Музейный пергамент ответил тихим гудением у моего бедра. Украденное письмо лежало рядом с ним, тихое и тяжелое, настолько, что казалось, будто оно громче.
На одну застывшую секунду меня удерживал порог.
Браслет нагрелся.
Пациента отпустили.
Холодный дождь обрушился мне на лицо, когда я вышел под навес. Эшмер продолжала кружить вокруг меня, не обращая внимания на то, что что-то произошло. Машины с шипением ехали по мокрому асфальту. Кто-то смеялся возле пекарни. Скрипач чуть дальше по улице сменил мелодию, новая мелодия стала быстрее и резче, словно сама собой пробираясь между зданиями.
Через дорогу наблюдательница за Наоми все еще сидела за открытой газетой. Одна страница перевернулась, замерла, а затем загнулась внутрь.
Прозрачный.
Мой телефон завибрировал в кармане.
Наоми:
Статус.
Я обдумывал этот вопрос, удаляясь от магазина. Я украл письмо из скрытого архива Завесы после того, как древний оберег узнал меня, ранил, а затем отпустил, потому что я спорил с ним.
Требовалось больше места, чем позволял тротуар.
Мне:
Выезд. Направляемся к контрольно-пропускному пункту.
Ответ пришёл практически мгновенно.
Наоми:
Раненый?
Я посмотрела на красные линии, исчезающие под манжетой. У Наоми всегда была раздражающая способность замечать упущения в тексте.
Мне:
Не всерьез.
Три точки появились, исчезли и снова появились.
Наоми:
Вопрос был не в этом.
Кесс присоединилась к разговору еще до того, как я ответила.
Кесс:
Она что-то украла?
Я продолжал идти.
Мне:
Почему именно это всегда является вашим первым предположением?
Кесс:
Распознавание образов.
Кэсси бы понравился такой ответ. Она бы встала на сторону Кесс исключительно потому, что это меня раздражало, а потом потребовала бы узнать, что я украла, прежде чем решить, восхищаться я ею или злиться. Картина возникла слишком легко: Кэсси под янтарным светом книжного магазина, без разрешения лезет в мою сумку, пока я пытаюсь ее остановить, ее плечо касается моего, когда она разворачивает письмо мамы.
Она могла прочитать слова один раз и сразу понять их структуру.
Не втягивайте меня. Я не буду вмешиваться.
Кэсси знала, как сильно люди умеют создавать видимость невинности с помощью синтаксиса. Она жила в семьях, которые могли уничтожить кого-то за обедом и при этом прийти на благотворительное мероприятие с безупречным видом. Она видела разрешение, скрытое в отказе, но она также видела все неопределенности, которые я хотела упростить с помощью гнева.
Я хотел показать ей письмо.
Эта мысль пришла мне в голову прежде, чем я успел от неё защититься.
Не Наоми первой. Не Кесс. Кэсси.
Я хотела услышать, как она разберет эти слова на составляющие. Я хотела услышать ее гнев рядом с моим, точно там, где мой гнев был слишком сильным. Что еще опаснее, я хотела, чтобы она поняла, почему письмо причинило боль, не требуя от меня объяснений про маму, Саммер или что значит любить того, чья забота всегда обостряется силой.
Мне не нравятся девушки.
Эта фраза пронеслась во мне без всякого убеждения. Она стала дверью, которую я продолжала закрывать даже после того, как Кэсси уже оказалась внутри.
Мой телефон снова завибрировал.
Наоми:
Мира.
Мне:
Меня ударило по руке больным валиком. Она заживает.
Ответ занял больше времени.
Наоми:
Идите прямо на площадку "Воющая Луна".
Мне:
Я уже использую этот маршрут.
Кесс:
Значит, она точно что-то украла.
Я убрала телефон, вместо того чтобы поощрять её точность.
Самый быстрый путь обратно к машине пролегал между двумя многоквартирными домами, а затем снова выходил на улицу возле контрольно-пропускного пункта. Я свернул в переулок и тут же пожалел об этом. Кирпичные стены стояли так близко, что улавливали каждый звук, а старые пожарные лестницы над головой разделяли дождь на тяжелые, неравномерные капли. Защищенный магазин оставался позади меня, но ощущение того, что за мной наблюдают, преследовало меня между зданиями.
Моя раненая рука пульсировала в такт пульсу. Письмо прижималось к музейному пергаменту с каждым шагом, два украденных документа смещались под фальшивой панелью. Один связывал маму с отказом, последствий которого я не понимал. Другой сохранял информацию о стертых из истории поселениях и аномалиях Завесы, которые кто-то очень старался стереть из истории.
Я так долго мечтала о настоящей работе, что представляла себе, будто опасность очистит меня изнутри. Наполнит мою жизнь смыслом. Я буду находить доказательства, делать выбор, приносить пользу тому, во что верю. В этой фантазии не было места для Кэсси Фэйрборн, которая занимала бы половину моих мыслей, пока я сбегала из нелегального архива.
У стены в лужице стоял запах пролитой цитрусовой газировки, а дождь разбавлял этот сладкий аромат, оставляя его на бетоне.
Замороженные цитрусовые.
Кэсси.
Связь возникла так быстро, что мое тело ожидало остальных ее ароматов: белой камелии, охлажденного ванильного мускуса, прохладной сладости, которая окружала меня в автобусе, пока ее пальцы перебирали мои настоящие волосы.
Моя рука вспомнила раньше, чем остальная часть моего тела. Начавшееся постукивание в пальцах ослабло, словно прикосновение Кэсси снова опустилось на них, равномерное давление без поправок и смущения.
Пустота рядом со мной стала невыносимой.
«Я не люблю девушек», — прошептал я.
Слова звучали слабо в мокром переулке.
Впереди проход резко изгибался вокруг задней стены закрытого кафе. На повороте кирпичную кладку покрывал феникс, его крылья расправлялись по обоим зданиям, окрашивая их в расплавленные оранжевый, красный и золотой цвета. Дождь потемнил раствор вокруг него, но краска оставалась достаточно яркой, чтобы казаться подсвеченной снизу. Каждое перо распадалось на более мелкие языки пламени у краев, узор пугающе напоминал огненный символ на моем браслете.
Под кожей разлилось тепло, словно я это узнала.
Фреска не была заколдована. По крайней мере, я так не думала. Вокруг неё не сгущалось давление Завесы, и браслет не подавал никаких предупреждающих сигналов, кроме собственного постоянного тепла. И всё же что-то внутри меня откликнулось на эту форму. Огонь расправил крылья. Пламя отказалось оставаться полезным и сдержанным.
Из-за поворота доносились голоса, тихие и прерывистые от смеха.
На мгновение этот звук стал принадлежать Кэсси.
Не тот отточенный смех, которым она смеялась над учителями, и не тот хрупкий, который она использовала в присутствии людей, которых презирала. Настоящий, вырывавшийся наружу всякий раз, когда она забывала его контролировать, чистый, дерзкий и более теплый, чем все, что в ней могло быть. Я помню, как слышала его во время школьного собрания, после того как сказала что-то достаточно жестокое, чтобы произвести на нее впечатление. Я помню, как позже оказалась в раздевалке, холодная плитка под ногами и голос Кэсси, звучавший слишком близко, когда она велела мне смотреть прямо перед собой.
Жар, который тогда подступал к горлу, вернулся.
«Я не люблю девушек», — повторил я, уже потише.
Феникс становился все шире по мере приближения к повороту, его отражение горел в каждой луже. Свежая краска обостряла воздух, смешивая его с цитрусовыми нотками и запахом дождя. Смех впереди перешел в более тихий звук, ткань зашевелилась, ударяясь о кирпичную кладку.
Потом я их увидел.
Две девушки стояли под расправленным крылом феникса и целовались так, словно этот переулок принадлежал им. На одной была бархатная куртка, потемневшая от дождя на плечах. Золотые кольца переплетались в косах другой, отражая неоновый свет угасающей вывески над головой. Ее рука лежала на талии первой девушки, пальцы были изогнуты с непринужденной уверенностью.
Ни один из них не выглядел испуганным.
Никто из них не проверял переулок, прежде чем прикоснуться к другому. Они не вели себя так, будто совершали правонарушение или отнимали несколько секунд у жизни, которая могла бы их исправить. Они просто чего-то хотели, и этому желанию было куда деваться.
Я остановился под краем фрески.
Конечно, они могли это сделать. Они не были принцессами. Никто в детстве не обсуждал свое будущее тело так, будто это был какой-то придворный ресурс. Ни один совет еще не начал рассматривать, в каком союзе может понадобиться их кровь, какую родословную нужно восстановить или сколько наследников можно ожидать от брака, в котором они не состояли.
Они могли целоваться, потому что хотели.
Они могли выбрать женщину, не подсчитав предварительно, к чему приведет этот выбор.
Они могли бы владеть чем-то политически бесполезным и называть это своим.
Девушка с косичками слегка повернулась, изменив угол поцелуя, и в моем воображении ее лицо сменилось на лицо Кэсси.
Не Кэсси, которая смотрела на Рейвенрест, холодная и безупречная под всеобщим вниманием. Кэсси в автобусе, губы которой смягчились от удивления. Кэсси, перебирающая пальцами мои волосы. Кэсси достаточно близко, чтобы я мог видеть бледные ресницы вокруг ее глаз и представлять, что произойдет, если я преодолею оставшееся расстояние.
Мои губы приоткрылись.
«Мне не нравится…»
Предложение рассыпалось в прах, прежде чем превратиться в ложь.
Жар поднимался по всему моему телу, но это был не гнев, не страх и не остатки пребывания в палате. Он распространялся слишком низко и слишком глубоко, поднимаясь от ребер и стекая по рукам. Обожженная шерсть на запястьях нагревалась. Красно-золотистый свет проникал сквозь мою магию у корней волос, а кожа на скулах сохраняла сияние заката, несмотря на холодный дождь.
Моё тело знало это ещё до того, как я позволила словам достичь его.
Я хотел.
Я не из тех, кто мыслит теоретически. Я не ищу свободы, которую символизируют два незнакомца под нарисованным фениксом. Я не ищу какой-то смутной возможности, которую можно отложить до тех пор, пока это не станет политически выгодно.
Я хотела, чтобы рука Кэсси лежала у меня на талии.
Я хотел, чтобы эти невозможные губы стали мягкими для меня. Я хотел, чтобы ее резкий голос понизился на моей коже, и чтобы ее хладнокровие рухнуло, потому что я коснулся ее в таком месте, где она не могла притвориться, что не чувствует. Я хотел знать, будет ли она целовать так, как спорит, обдуманно и беспощадно, или же самообладание исчезнет в тот момент, когда никто этого не увидит.
Я хотел её.
Истина обрушилась без всякого зрелища. Ни грома. Ни грандиозного откровения, перевернувшего город. Только слабый магический импульс под кожей и внезапное освобождение чего-то, что я так крепко держал взаперти, что забыл, что это дверь.
Страх остался. Как и замешательство, династическая арифметика и каждое правило, которое учило меня, что желание — это всего лишь еще одна функция, которую мое тело в конечном итоге выполнит на благо кого-то другого.
Желание тоже осталось.
Я сжала раненую руку в кулак, прежде чем жар успел усилиться. Защитные линии на ладони вспыхнули красным, но боль уже притупилась по сравнению с тем, что было внутри архива. Из обгоревшей манжеты на мгновение потянулся дым, несущий горький запах шерсти и более сладкий, более опасный запах моей собственной магии.
Девочки меня не заметили. Они расхохотились, на мгновение прижавшись лбами друг к другу, а затем исчезли за боковой дверью, держа одну руку в другой.
Феникс остался.
Дождь стекал по его крыльям, не затмевая их.
Я стояла под ним, пока мое очарование не рассеялось и воображаемые губы Кэсси перестали казаться достаточно близкими, чтобы до них дотронуться. Старое исправление таилось где-то внутри меня, но оно потеряло форму, необходимую для того, чтобы превратиться в слова.
Весь вечер я убеждала себя, что мне нравятся мальчики.
Возможно, когда-то это было правдой. Возможно, это даже остаётся правдой в каком-то абстрактном уголке меня, не имеющем никакого отношения к настоящему моменту.
Это не изменило той правды, которая имела значение.
Я хотел её.
Я продолжал идти.
Феникс скрылся за поворотом, хотя его цвета следовали за мной в каждом залитом дождем окне. Оранжевый, переходящий в красный, затем в золотой. Крылья, расправляющиеся над кирпичной кладкой. Огонь, принявший форму чего-то, принадлежащего только ему самому.
К тому моменту, когда я дошёл до следующей улицы, моё тело перестало светиться, но правда всё ещё грела под моими рёбрами.
Я хотел Кэсси.
Эта фраза должна была стать менее поразительной с повторением. Вместо этого, каждый раз, когда она всплывала, она приносила с собой новую деталь. Губы Кэсси, когда она пыталась сдержать улыбку. Бледная линия её шеи над воротником униформы. Её пальцы, осторожно перебирающие мои настоящие волосы, нежность, замаскированная под любопытство, потому что ни одна из нас не знала, как ещё это назвать.
Я хотел, чтобы она снова прикоснулась ко мне.
От этой мысли я споткнулся и упал с бордюра.
Курьер на велосипеде выругался, резко объехав меня. Я подняла руку в знак извинения и продолжила путь к машине, прижимая поврежденную ладонь к свитеру. Защитные метки потускнели с блестящего красного до тусклого розового, хотя холодная боль все еще пульсировала под ними всякий раз, когда я разминала пальцы. Заживление фей уже закрывало то, что было сделано с кожей. Магия под ней оставалась раздраженной, глубокая боль тянулась от центра ладони к браслету.
Мой телефон дважды завибрировал в кармане. Наверное, Наоми. Почти наверняка Кесс, делая предположения с уверенностью человека, которому никогда не требовались доказательства.
Я не отвечал на вопрос, пока черный силуэт моего купе не показался между фургоном доставки и старым почтовым ящиком. Это зрелище заставило мои колени дрожать сильнее, чем я ожидал. Я отпер машину, забрался внутрь и закрыл дверь, защищаясь от дождя Эшмер.
Вокруг меня собралась тишина.
В салоне пахло влажной кожей, сладким мылом для рук, которое использовали в гараже Эмберхолла, и слабым запахом бумаги, доносившимся из моей сумки. Я по привычке положил обе руки на руль, зашипел, когда кожа надавила на защитный кожух, и отдернул поврежденную руку.
Гламурное отражение в лобовом стекле. Зеленые глаза. Рыжие волосы, потемневшие от дождя. Лицо, которое все в Рейвенресте узнавали, но которое почти никто на самом деле не знал.
Кэсси знала больше, чем кто-либо другой.
Это должно было напугать меня больше, чем желание обладать ею.
Возможно, так и было. Эти два страха настолько переплелись, что разделить их казалось уже невозможным. Я хотел быть с Кэсси, потому что она меня видела. Я был в ужасе, потому что она меня видела, и я все еще хотел подойти ближе.
Двигатель ожил под моей умелой рукой. Из динамиков зазвучала музыка — поп-песня Dominveil, созданная с помощью синтезаторов со стеклянными колокольчиками и ритма, слишком яркого для такой погоды. Певица была где-то на середине куплета о поцелуе не с тем человеком, но по правильным причинам.
Я потянулся, чтобы поменять, и остановился.
Хор наполнил салон машины. К ведущему голосу присоединился женский, гармония изменила песню с игривой на интимную. Два голоса, повторяющие одно и то же признание, словно ритм делал его менее опасным.
Мой разум снова напомнил мне о Кэсси. Конечно же, напомнил.
Кэсси сидит на пассажирском сиденье, критикуя текст песни, хотя знает каждое слово наизусть. Кэсси тянется через центральную консоль, чтобы увеличить громкость, после того как заявила, что ненавидит эту песню. Кэсси поворачивается ко мне на светофоре, ее медово-светлые волосы поседели от дождя и городского света, губы расположены так близко, что я могу проверить все, что представлял себе под этим фениксом.
Я прислонился лбом к рулю, стараясь не нажимать на гудок.
«Это абсурд».
На панели управления не было представлено никаких опровержений.
Я годами жил рядом с Кэсси, не желая её целовать. По крайней мере, мне так казалось. Но были воспоминания, которым я больше не доверял, когда их анализировал: слишком долгий взгляд на неё в форме чирлидерши, отслеживание движений её губ во время споров, резкая жара, которая возникала всякий раз, когда она вторгалась в моё личное пространство. Я отнёс всё это к категории соперничества, потому что соперничество было полезным и привычным. Ненависть объясняла внимание, не требуя от меня никакой уязвимости.
Возможно, я её ненавидел.
Я до сих пор иногда так делал.
Это не стёрло остальное.
«Мне нравятся парни», — сказала я, глядя в сторону руля.
Эти слова показались мне теперь устаревшими, словно строчка из спора, тема которого сменилась, в то время как я продолжал давать тот же самый ответ.
Я поднял голову и встретился взглядом со своим собственным взглядом в лобовом стекле.
«Я не люблю девушек».
Это уже потерпело неудачу под покровительством феникса.
Дождь стекал по стеклу, разделяя мое отражение на движущиеся осколки. На мгновение очарование ослабло настолько, что сквозь зелень проступили золото и серебро. Не одно лицо, не другое. Оба занимали одну и ту же поверхность.
Предложенная мной фраза была короче остальных. Более точной. Она не требовала от меня перечислять всех людей, которых я когда-либо могла бы желать, или объяснять, кем это желание меня делает. Она не требовала деклараций о мальчиках, девочках, судах, наследниках или будущем.
Оно требовало одной истины.
«Но мне нравится Кэсси».
Признание едва дошло до водительского сиденья.
Ничего не произошло.
Машина не загорелась. Никакой придворный глашатай не появился, чтобы объявить о крахе дипломатических перспектив Саммер. Мама не появилась на пассажирском сиденье с списком подходящих по политическим соображениям принцев.
Мой пульс всё ещё учащённо бился, словно я признался в государственной измене.
Я крепче сжал руль здоровой рукой и повторил это снова, не громче, а лишь чётче.
«Мне нравится Кэсси».
