Слова проникли в салон и остались там.
Сначала пришло облегчение, такое слабое, что я его почти не заметил. Ощущение свободы за ребрами. Ослабление напряжения. Затем страх хлынул в образовавшееся пространство.
То, что мне нравилась Кэсси, не означало, что я могу быть с ней.
Этой части истории избегали. Желание не отменяло логистику. Я была принцессой Лета, хотела я этого или нет, а принцесс воспитывали не для того, чтобы они строили свое будущее на личных предпочтениях. Мы были границами, связанными кровью. Договоры учили улыбаться. Даже будучи второй дочерью, у которой между мной и троном была старшая сестра, мое тело все еще несло в себе старую родословную, которую люди считали полезной.
В какой-то момент кто-нибудь начнет задавать вопросы о наследниках.
Не напрямую. Никогда не настолько грубо, чтобы признаться в своих расчетах. Они обсуждали преемственность, союзы, совместимые родословные и стабильность двора. Они говорили, обходя меня стороной, пока каждый человек в комнате не понимал, что это часть разговора.
Муж соответствовал этим расчетам.
Кэсси этого не сделала.
Эта мысль вызвала такую сильную вспышку гнева, что подсветка приборной панели загорелась ярче.
Кэсси не была бесполезна.
Она могла войти в комнату, полную людей, уже решивших правду, и заставить их усомниться в себе за считанные минуты. Она распознавала манипуляцию почти до того, как она происходила. Она находила слабое место в каждом споре, включая мой, и давила, пока не появлялось что-то честное. Она была сложной, жестокой, раздражающей и более живой, чем любой утонченный придворный, когда-либо оценивавший меня по хрустальным бокалам.
Она не была политически бесполезна.
Она просто не была полезна в том смысле, в каком от неё требовали.
Что еще важнее, я не хотел, чтобы она была мне полезна.
Мне хотелось в жизни чего-то одного, что не требовало бы оправдания в суде.
Это осознание настолько меня напугало, что я включил передачу.
Я выехала из Эшмира, музыка всё ещё играла. Вокруг меня раскинулась Силверлейк-Роу, залитая мокрым кирпичом, тёмными деревьями и озерным туманом. Улицы были тише, чем прежде, магазины закрывались один за другим, а их вывески тускнели за запотевшим от дождя стеклом. Каждый красный свет горел слишком долго. Каждый поворот давал моим мыслям ещё одну возможность вернуться к Кэсси.
К тому времени, как я добрался до Гримволл-Холлоу, следы от защитных заклинаний на моей ладони заметно побледнели. Боль оставалась, но кожа под ними уже начала разглаживаться. На светофоре я экспериментально размял пальцы и смог сделать почти полное движение.
Мой телефон снова завибрировал в подстаканнике.
Наоми:
Задний двор. Сейчас.
Появилось второе сообщение.
Наоми:
Не заходите сначала внутрь.
Это исключало возможность притвориться, что ничего не произошло.
«Воющая Луна» пряталась на одной из старых улиц Гримволл-Холлоу, где здания были плотно прижаты друг к другу, так что их верхние этажи почти соприкасались. Вход в таверну большую часть ночи выглядел так, будто им принадлежит закрытая ателье, хотя вывеска менялась, когда в таверне появлялось театральное настроение. Сегодня ночью над переулком слабо светилась голова серебристого волка, один глаз которого открылся, когда я проезжал мимо.
Я свернул на служебную полосу за зданием.
Наоми ждала под невысоким навесом у задней двери, скрестив руки на груди. Она сменила серую толстовку, которую надевала по звонку, на темную куртку с поднятым воротником, защищающим от дождя. Такая поза не делала ее крупнее. Наоми никогда не нуждалась в размере, чтобы занимать место. Она просто стояла так, словно миру предстояло вести с ней переговоры, прежде чем продолжить.
Я припарковался рядом с ней и выключил двигатель.
Она уже открывала мою дверь, когда я уже потянулась к ручке.
"Рука."
«И вам привет».
«Твоя рука, Мира».
Я ей это отдал.
Выражение её лица изменилось в тот же миг, как она откинула мой обгоревший рукав. Не резко. Наоми не тратила эмоции там, где они могли помешать действию. Её губы сжались, а фиолетовый цвет глаз стал более острым, когда она рассматривала следы разветвления, пересекающие мою ладонь.
«Вы сказали, что это заживает».
"Это."
«Это не значит, что это было незначительное происшествие».
«Я сказал, что это несерьезно».
«Вы сами это решили?»
«Мои пальцы по-прежнему прикреплены».
«Это не соответствует стандартам».
Она присела на корточки у открытой двери и достала из-под куртки небольшой металлический футляр. Когда она открыла его, по его поверхности пробежал холодок. Внутри находились узкие флакончики, сложенная ткань, пакетики с порошком и несколько инструментов, назначение которых я предпочла не размышлять.
«Что вас поразило?»
«Палата, окруженная стеклянным куполом».
Наоми перестала тянуться за флаконом. «Ты прикоснулась к запечатанному контейнеру».
«Я коснулся палаты».
Ее взгляд поднялся на меня.
«Это не лучше», — сказала она.
«Мне нужно было выяснить, как оно отреагирует».
«Вас отправили подтвердить точку доступа».
«Я это подтвердил».
«А потом пересёк его».
"Да."
«После того, как мне прямо сказали не переступать неизвестные пороговые значения».
«Дверь открылась».
Ее молчание усиливало шум дождя.
Я попробовал ещё раз. «У меня открылось».
«Это меня беспокоит больше».
«Меня это тоже беспокоило».
«Этого недостаточно, чтобы остановиться».
"Нет."
Правда, неприглядная и чистая, лежала между нами.
Наоми снова посмотрела на мою руку. Она открыла флакон с жидкостью, настолько бледной, что она казалась почти серебристой, и капнула несколько капель на красный узор. Холод проник в мою кожу, не болезненный, но достаточно глубокий, чтобы вызвать боль в костях пальцев.
Я вздрогнула.
Она крепче сжала мою руку на запястье. «Стой спокойно».
"Я."
«Вы пытаетесь оторваться».
«Я могу делать и то, и другое».
"Вы не можете."
Она прижала к моей ладони ткань, покрытую инеем. Холод вытянул что-то из защитного эффекта, тонкую нить белого света, которая извивалась от моей кожи, прежде чем раствориться в ткани.
Взгляд Наоми стал жёстким.
"Что?"
«Палата оставила следы в вашей ауре».
«Я исцеляюсь».
«Ваша кожа заживает. Это не значит, что всякая магия, прикасающаяся к вам, бесцеремонно исчезает».
«Я этого не знал».
"Я знаю."
В этих словах не было никакого обвинения. От этого они стали ещё хуже.
Она закрепила ткань вокруг моей руки узкой полоской черной марли, обернув ею ладонь и запястье, оставив пальцы свободными. Несмотря на гнев, отражающийся в ее плечах, ее движения оставались осторожными.
«Кесс хотела прийти, — сказала она. — Я сказала ей остаться внутри, потому что кому-то из нас нужно было встретиться с тобой, не поздравляя тебя с кражей со взломом».
«Я не грабил магазин».
«Что вы приняли?»
Я посмотрел в сторону задней двери таверны.
Наоми проследила за взглядом и на мгновение закрыла глаза. «Мира».
«Это может быть доказательством».
«Что вы приняли?»
Я протянула здоровую руку через пассажирское сиденье и придвинула сумку ближе. Ложный отсек открылся только после того, как я дважды нажала на скрытую защелку. Под блокнотом лежал музейный пергамент, края которого слабо светились в полумраке машины. Рядом с ним лежало письмо от мамы.
Наоми сразу же обратила внимание на первый документ. «Это не имело отношения к сегодняшнему вечеру».
"Нет."
«Мы обсудим это позже».
«Я этого и ожидал».
Она вынула письмо, не касаясь непосредственно потрескавшегося воска. В тот момент, когда ее пальцы сомкнулись вокруг бумаги, иней обвел края и исчез. Ее взгляд остановился на старом клейме «Огненного клейма», оттискенном на печати.
«Где это было?»
«Под куполом».
«Вы пересекли неизвестный район ради запечатанного письма от организации «Огненные подстрекатели»».
«Я не знал, что это Файрбранд, пока не подошёл достаточно близко, чтобы увидеть метку».
«Этот ответ не улучшает последовательность».
«Похоже, ответа нет».
«Потому что эта последовательность действий была безрассудной».
Кэсси сказала бы то же самое.
Эта мысль вызвала неожиданное чувство тепла. Не потому, что мне нравилось, когда меня ругали. А потому, что я представляла, как Кэсси разозлится настолько, что ей будет все равно, вернусь я или нет.
Наоми развернула письмо под светом салона автомобиля. Ее взгляд скользнул по строчкам один раз, затем вернулся к началу. Во второй раз она читала медленнее.
Я всматривалась в ее лицо в ожидании ответа, который страница отказывалась мне дать.
"Хорошо?"
Наоми не ответила сразу. Она отошла под навес, чтобы защитить газету от дождя, и прочитала ее в третий раз.
«Кому это было написано?» — спросила она.
«Адреса не было».
«Больше ничего не изменилось?»
"Нет."
"Дата?"
«Не видно».
«Тогда нам неизвестен контекст».
Я уставилась на неё. «Здесь написано, что она не будет вмешиваться».
"Да."
«И чтобы это не попало на её земли».
"Да."
«Она дала кому-то разрешение».
"Возможно."
Это слово задело сильнее, чем могло бы заслужить согласие.
"Возможно?"
Наоми сложила письмо по имеющимся сгибам. «По сути, это говорит получателю, что Саммер не будет вмешиваться, пока все его действия остаются за пределами его компетенции и не могут быть отслежены до суда. Возможно, это послужило разрешением».
«Возможно?»
«Это также могло быть предупреждением, отказом, попыткой предотвратить нечто худшее, или всем этим одновременно».
«Это удобно».
«Для твоей матери?»
«Для всех, кто пишет подобным образом».
Взгляд Наоми оставался неподвижным. «Неоднозначность часто и является смыслом».
«Таким образом, она могла допустить что-то и при этом утверждать, что никогда этого не одобряла».
"Да."
Меня охватила внезапная и сильная ярость. «Тогда почему ты её защищаешь?»
«Я не такой».
«Вы даёте ей всевозможные отговорки».
«Я отказываюсь выдумывать уверенность, потому что вам больно».
Эти слова заставили меня замолчать.
Наоми протянула мне письмо, но я его не взяла.
«Она знала», — сказал я.
«Она что-то знала».
«Она понимала, что откажется от участия».
"Да."
«А все, что произошло потом, осталось за пределами ее земель, что, по-видимому, сделало это приемлемым».
«Я не сказал, что это приемлемо».
«Да, она это сделала».
«Нет», — голос Наоми оставался тихим. — «Она сказала, что не будет вмешиваться. Это не то же самое, что сказать, что она считала это правильным».
«То же самое относится и к тем людям, с которыми она допустила это».
«Иногда так и бывает».
Достигнутое соглашение окончательно сняло все сомнения в моих дальнейших доводах.
Наоми прислонилась к машине рядом со мной, бережно держа письмо между двумя пальцами. «У твоей матери есть власть. Когда влиятельные люди предпочитают бездействовать, этот выбор имеет последствия, независимо от их намерений. Ты имеешь право злиться по этому поводу».
"Но?"
«Но мы пока не знаем, что от нее требовалось сделать, какие планы у адресата, во что она верила и кого она, возможно, пыталась защитить».
"Лето."
"Возможно."
"Себя."
"Возможно."
«Селена».
"Возможно."
Мне.
Эта возможность появилась неожиданно.
Мама защищала меня и раньше. Обычно способами, которые ничем не отличались от тюремного заключения, но защита не переставала быть настоящей только потому, что метод причинял боль. Если письмо было написано во время какой-либо угрозы, связанной с Саммер, Селеной или ребенком, о существовании которого еще никто не знал, его форма могла измениться.
Не становись добрым.
Не становиться безобидным.
Изменения неизбежны.
Мне не нравилось, что Наоми сделала неопределенность еще более трудноигнорируемой.
«Кэсси сказала бы, что формулировка призвана избежать ответственности», — ответил я.
Взгляд Наоми переместился в мою сторону.
Я слишком поздно осознал, что произнес эту мысль вслух.
«Она бы так поступила?»
«Она понимает людей, которые скрывают насилие за вежливыми фразами».
Наоми изучала мое лицо с таким вниманием, какого не заслуживало это заявление. «Ты подумала о том, что бы сказала Кэсси».
«Это актуально».
«В точности до буквы?»
"Да."
«В палату?»
Я отвела взгляд.
«Всей миссии?» — спросила она.
Дождь непрерывно барабанил по навесу.
Признание в машине казалось личным, потому что рядом никого не было, чтобы его засвидетельствовать. Если я сейчас что-нибудь скажу, это выйдет за рамки моих личных представлений. Наоми всё узнает. Кесс узнает в течение пяти минут, если Наоми не пригрозит ей убедительно. Правда начнёт распространяться по миру.
Моё сердце забилось быстрее.
Наоми не стала настаивать. Она ждала у открытой дверцы машины, с одинаковой бережностью принимая и письмо мамы, и мое молчание.
Это было ещё хуже.
«Мне нравится Кэсси», — сказал я.
Слова вырвались тихо, но отчётливо.
Выражение лица Наоми не изменилось.
Я нахмурилась, глядя на нее. «Ты могла бы выглядеть чуть более удивленной».
"Я мог бы."
«Вы решили этого не делать?»
"Да."
«Как давно вы это знаете?»
«Кесс сказала, что три недели».
«Кесс думает, что все хотят всех».
«Она часто оказывается права».
"А ты?"
Наоми задумалась. «Я знала, что Кэсси важна, ещё до того, как ты это поняла».
Жар разлился по моему лицу. «Это не одно и то же».
"Нет."
«Я мог бы её ужасно ненавидеть».
«Ты это сделал».
«Я до сих пор иногда так делаю».
"Я знаю."
«Это кажется несовместимым».
"Это не."
Я посмотрел на свою перевязанную руку. «Я не знаю, нравятся ли мне девушки».
Ответ Наоми прозвучал без колебаний: «Сегодня вечером тебе это знать не нужно».
«Я принцесса».
«Я в курсе».
«Есть определенные ожидания».
«Я тоже об этом знаю».
«Я не могу просто хотеть кого-то потому, что я её хочу».
"Почему?"
Вопрос был настолько простым, что казался жестоким.
«Потому что всё это так не работает».
«Что угодно?»
«Моя семья. Суды. Родословные. Союзы. Наследники.»
После последнего слова губы Наоми сжались.
Я продолжила, прежде чем она успела ответить: «Кэсси — человек. Она девушка. Она не может дать им то, чего они в конечном итоге от меня ожидают, и даже если есть волшебные способы обойти это, ни один из них не сделает её политически приемлемой. Желание обладать ею ничего не решит».
«Обычно желание найти кого-то решает пограничный спор?»
«Дело не в этом».
«Похоже, вас учили именно этому».
Я уставился на неё.
Наоми вернула письмо. «Тебе семнадцать. Никто не имеет права распоряжаться твоим телом в будущем только потому, что ты родилась с титулом».
«Суды так не считают».
«Я этого не говорил».
«Им будет не всё равно».
«Тогда пусть так и будет».
«Вы так говорите, потому что вам не приходится стоять перед ними».
«Нет». Фрост на мгновение оживилась, рассматривая татуировки на запястье Наоми. «Я говорю это потому, что суды уже достаточно отняли у людей, которых я люблю».
Гнев, прозвучавший в её голосе, заставил меня замолчать.
Она посмотрела в сторону двери таверны, где приглушенная музыка и смех давили на защитные заклинания. «Тебе не нужно решать, принадлежит ли Кэсси к твоему будущему. Тебе не нужно решать, какое звание тебе подходит, хочет ли она тебя вернуть или что бы сделала твоя мать, если бы узнала. Сегодня вечером ты усвоила одну вещь».
«Мне нравится Кэсси».
"Да."
Когда Наоми произнесла правду, она прозвучала более лаконично. Вполне приемлемо. Один факт, а не крах всего будущего сразу.
Я сложила письмо мамы и положила его в тайник рядом с музейным пергаментом. «Кесс не должна знать».
Задняя дверь открылась.
Кесс протиснулась сквозь щель, ее кудри отражались в голубом свете камина в таверне. «Не могу понять что?»
Наоми закрыла глаза.
Я крепче сжал сумку.
Кесс перевела взгляд с моего лица на выражение лица Наоми, затем на повязку на моей руке. Постепенно на её лице появилась улыбка.
«О, — сказала она. — Эта ночь стала интересной».
Кесс наклонилась дальше через дверной проем, уперевшись одной рукой в косяк, а синий свет от огня в таверне окрашивал края ее локонов в электрический разряд. Ее взгляд скользнул от бинта на моей руке к открытой сумке, а затем остановился на моем лице с сосредоточенным восторгом кошки, обнаружившей что-то упавшее с полки.
«Что случилось?» — спросила она.
«Забастовка в округе», — сказала Наоми.
«Я это понимаю».
«Тогда зачем спрашивать?»
«Потому что травма — это не самое интересное».
Я закрыла фальшивое отделение и прижала сумку к груди. «Здесь нет ничего интересного».
Кесс посмотрела на Наоми. «Она кое в чём призналась».
Выражение лица Наоми оставалось на удивление бесстрастным.
«Это не опровержение», — сказал Кесс.
«Это письмо было адресовано не вам».
«Теперь я знаю, что она призналась в чем-то важном». Кесс шагнула под дождь, позволив задней двери закрыться за ней. На ней были черные джинсы, массивные ботинки и укороченная кожаная куртка, которая, казалось, всегда могла скрыть оружие. «Это было ограбление? Потому что я уже знала об этом».
«Это не было ограблением».
«Вы проникли в закрытый частный архив и вынесли имущество».
«Дверь пригласила меня».
«Очаровательно. А вас тоже пригласил этот дом?»
«Письмо удерживалось в условиях принуждения».
Глаза Кесса загорелись. «Ты спас письмо».
«Я обнаружил улики».
«Героический».
Наоми скрестила руки на груди. «Вернись внутрь».
"Нет."
«Кесс».
«Вы почему-то упомянули мое полное имя, состоящее из одного слога. Это значит, что я рядом».
«Ты всегда рядом с чем-то. Обычно это последствия».
Кесс проигнорировала её и повернулась ко мне. Юмор остался, но стал менее выраженным. «Что ты ей сказала?»
«Ничего, что вас касается».
«Звучит романтично».
Жар обрушился на мое лицо прежде, чем я успела его остановить. Кесс увидела реакцию и замерла на месте.
«О, — повторила она, на этот раз тише. — Это так романтично».
Я посмотрела на Наоми. «Ты же сказала, что она не узнает».
«Я ничего подобного не говорил».
«Вы подразумевали осмотрительность».
«Я действовала осмотрительно. А вот ваше лицо — нет».
Улыбка Кесс медленно вернулась на лицо. «Это Кэсси?»
Дождь заполнил паузу между нами.
Оставалось еще несколько возможных вариантов. Я мог бы перенаправить разговор. Спросить, почему она предположила, что это Кэсси. Оскорбить ее способность распознавать закономерности. Притвориться, что весь этот разговор был ниже моего достоинства, пока она не отвлеклась на что-нибудь блестящее или незаконное.
Вместо этого правда, которую я признался в машине, оказалась слишком близко к поверхности.
"Да."
Кесс издала такой торжественный возглас, что Наоми успела схватить ее за переднюю часть куртки, прежде чем та успела взмахнуть обеими руками.
"Я знал это."
«Вы исходите из предположения, что все хотят быть со всеми», — сказала Наоми.
«И всё же».
«Это ничего не доказывает относительно вашей общей точности».
«Это доказывает, что я права насчет важных вещей». Кесс наклонилась ко мне, несмотря на хватку Наоми. «Сколько?»
«Сколько чего?»
«Насколько она тебе нравится?»
«Это неизмеримая величина».
«Все поддается измерению, если вы достаточно раздражаете окружающих».
«Я начинаю понимать вашу методологию».
Взгляд Кесса стал более острым. «Ты хочешь её поцеловать?»
Феникс вернулся за моими глазами. Две девушки под нарисованными крыльями. Рот Кэсси заменил один из их губ. Жар, который пробежал по мне еще до того, как слова смогли его смягчить.
Я крепче сжала сумку. «Этот вопрос слишком навязчивый».
«Это еще одно «да».
Наоми оттащила Кесс назад за куртку. «Довольно».
«Я оказываю поддержку».
«Вы допрашиваете её в переулке, пока она ранена».
«Я умею выполнять несколько задач одновременно».
Наоми бросила на неё такой взгляд, который заставил бы большинство людей пересмотреть своё отношение к речи. Кесс лишь улыбнулась и отступила на шаг назад, хотя её внимание по-прежнему было приковано ко мне.
«Как бы там ни было, — сказала она, — вы двое смотрите друг на друга, словно обрекая друг друга на гибель, с тех пор, как я вас встретила».
«Мы этого не делали».
"У вас есть."
«Это ничего не значит».
«Это означает несколько вещей. Большинство из них — развлекательные».
Мне следовало бы раздражаться. Я раздражалась. Но под этим скрывалось нечто меньшее и более странное, приносящее облегчение. Кесс сказала это так, будто желание заполучить Кэсси было очевидным, а не катастрофическим, — еще одна закономерность, которую все могли заметить, как только ей дали название.
Она не была расчетливой наследницей.
Она не спрашивала, какой двор укрепляет Кэсси или к какому роду она принадлежит. Ее не ужасало, что летняя принцесса может желать заполучить девушку-человека, чье существование ничего не дает для заключения договора.
Она была просто невыносима.
«На сегодня достаточно эмоционального напряжения», — сказал я.
Улыбка Кесс смягчилась. «Хорошо».
Быстрая капитуляция удивила меня настолько, что я внимательно посмотрел на неё. Озорство осталось, но под ним скрывалось нечто более серьёзное.
«Я никому ничего не скажу», — заявила она.
«Вы случайно расскажете об этом как минимум трём людям».
«Я никому ничего не скажу намеренно».
«Кесс».
«Я никому ничего не скажу». Она подняла руку. «Честь Пантеры».
«В прошлом месяце вы украли браслет с трупа».
«Она им не пользовалась».
Наоми на мгновение прикрыла глаза.
Кесс легонько толкнула носок моего ботинка своим. «Я серьезно, Огненный знак. Он останется здесь».
Ощущение тепла, которое последовало за этим, не имело никакого отношения к магии. «Спасибо».
Выражение ее лица изменилось от искренности, в нем мелькнуло смущение, а затем юмор вновь заглушил этот момент.
«Кроме того, — сказала она, — мне нужно время, чтобы решить, заслуживает ли Фэрборн тебя».
«Она меня не хочет».
Кесс наклонила голову. «Она это сказала?»
"Нет."
«Значит, вы не знаете».
«Я знаю Кэсси».
«Вы же знаете, какая Кэсси бывает, когда спорит с вами в коридоре».
«У неё есть несколько других версий. Большинство из них ещё хуже».
«И она увидела твоё настоящее лицо».
Мои пальцы крепче сжали ремень сумки.
Кесс продолжила более осторожно: «Она увидела то, что ты годами скрывал, и не использовала это против тебя».
"Нет."
«Она ждала».
"Да."
«Похоже на ужасного человека».
"Она."
"Очевидно."
Прежде чем Кесс успела продолжить, Наоми встала между нами. «Мире нужно идти домой. Ее руке нужен отдых, и нам нужно сравнить письмо с другими документами, прежде чем делать какие-либо выводы».
Миссия вернулась ко мне, неся на себе ту тяжесть, которую должна была нести с самого начала. Письмо мамы. Архив. Мариэль, отпустившая меня. Дверь, узнавшая меня. Каждый неразрешенный вопрос, затмевающий непосредственную правду о Кэсси, пока их не стало невозможно разделить.
Я открыла сумку и передала письмо Наоми.
Она не взяла его.
«Это твоё», — сказала она.
«Это доказательство».
«Это также связано с вашей семьей. Мы сделаем копию после того, как у нас будет безопасное помещение и кто-то, кто сможет проверить документ на наличие следов от отслеживающих устройств».
«Вы уже до него дотронулись».
«Я использовала защиту от мороза».
Я посмотрела на свою перевязанную ладонь. «Я использовала руку».
«Да. Мы установили, что ваши методы нуждаются в улучшении».
Кесс присела на корточки у дверцы машины и вгляделась в сумку. «Что там написано?»
Наоми ответила раньше меня: «Ничего без контекста».
«Это означает что-то ужасное, если выразиться вежливо».
«Это означает, что нам нужен контекст».
Кесс посмотрела на меня. «Твоя мать?»
Я кивнул.
Юмор полностью исчез с её лица.
«Что она сделала?»
"Я не знаю."
С каждым разом признание становилось всё хуже. Письмо дало мне достаточно информации, чтобы разозлиться, но недостаточно, чтобы понять, кому эта злость должна быть направлена. Мама отказалась вмешаться. Она допустила что-то молчанием. Возможно, она защищала Саммер, Селену, себя или меня. Все возможные варианты оставались актуальными.
Кесс медленно поднялся. «Тогда мы узнаем».
Не ты
. Мы.
Это слово слилось с прежней уверенностью Наоми в том, что я не одинок.
Я спрятала письмо обратно в фальшивое отделение. «Нам нужно знать, кто его получил».
«И когда именно», — сказала Наоми. «Бумага, воск и чернила могут сузить временной промежуток. Структура архива также может подсказать, был ли документ помещен в архив по отправителю, получателю, событию или суду».
«Оно находилось под куполом в центре комнаты».
«Это больше похоже не на обычную подачу документов, а на демонстрацию информации», — сказал Кесс.
«Или сдерживание», — добавила Наоми.
«Мариэль знала, что я это взяла».
Внимание Наоми мгновенно переключилось на меня. «Что?»
«Она видела, как я вышел из коридора».
«И позволили вам пройти?»
"Да."
"Почему?"
«Я не спрашивал».
Кесс уставилась на меня. «Ты проникла в тайный архив, украла запечатанное письмо из центра, а клерк из мира фей смотрел, как ты уходишь?»
«В таком виде это звучит необычно».
«Невозможно сформулировать это так, чтобы это стало обычным явлением».
Рука Наоми сомкнулась на краю дверцы машины. Иней на мгновение распространился по металлу, прежде чем она оттолкнула руку. «Возможно, тебе бы разрешили взять это».
Эта мысль мне уже приходила в голову. Услышав слова Наоми, я придал этой возможности большую убедительность.
"Почему?"
«Мы не знаем».
«Возможно, они хотели, чтобы мама оказалась замешана».
"Возможно."
«Возможно, они хотели, чтобы письмо доставили вам».
"Возможно."
«Возможно, архив хотел, чтобы я это нашел».
Наоми посмотрела на сумку. «Больше всего меня беспокоит именно эта возможность».
Браслет нагрелся под рукавом, словно обидевшись.
Кесс заметила небольшое движение моего запястья. «Оно отреагировало?»
«Сегодня вечером оно реагировало на всё подряд».
«Что-нибудь связанное с «Поджигателями»?»
«Не только вещи, связанные с Firebrand. Камень стражи в Эмберхолле. Линия обнаружения в магазине. Потайная дверь. Сам архив».
Выражение лица Наоми стало более отстраненным, в нем прослеживались связи, которым она еще не доверяла. «Не снимайте браслет, пока мы не выясним, не вызовет ли его снятие каких-либо последствий».
«Обычно я держу его под подушкой».
«Сегодня вечером держи это при себе».
«В этом нет ничего тревожного».
«Это не призвано успокоить».
«Вам с мамой следует начать переписку».
Улыбка на лице Кесса мелькнула снова. «Возможно, у них уже есть один, запечатанный под куполом смерти».
Наоми перевела на неё взгляд.
«Еще слишком рано», — признал Кесс.
Пока мы разговаривали, дождь стих, перестав так сильно хлестать тротуар, и теперь лишь слегка моросил края всего вокруг. Где-то внутри «Воющей Луны» кто-то начал играть на барабанах ритм, слишком быстрый для следующего за ним баса. Защитные заклинания таверны поглотили большую часть звука, оставив лишь едва слышный пульсирующий звук под моими ногами.
Наоми еще раз проверила повязку. «Иди домой. Отправь нам сообщение, когда приедешь. Не открывай письмо сегодня вечером».
«Я уже это прочитал».
«Я этого не говорил».
«Мне нужно подумать».
«Вам нужно исцелиться».
«Я могу делать и то, и другое».
«Вы, как правило, не выполняете ни того, ни другого, если вас не контролируют».
Кесс облокотилась локтем на крышу машины. «Наверное, она собирается что-то написать в дневнике, полном призраков».
«Здесь нет привидений».
«Она меняет обложку и записывает свои мнения на полях».
«Оно никогда не писало никаких заключений».
«Это придало моему имени особую выразительность».
«Ты это заслужил».
Наоми указала на пассажирское сиденье. «Дома».
Я забралась в машину, прежде чем разговор успел перерасти в спор о том, содержит ли дневник моральную оценку. Кесс закрыла за мной дверь, а затем наклонилась к окну, когда я его опустила.
«И последний вопрос.»
"Нет."
«Кэсси в курсе?»
Этот ответ отличался от остальных.
"Нет."
«Ты собираешься ей сказать?»
Я посмотрела сквозь залитое дождем лобовое стекло в сторону выхода из переулка. Кэсси предложила мне время, чтобы рассказать ей о гламуре. Она не знала, чего я хочу, потому что я только-только перестала обманывать себя на этот счет.
"Я не знаю."
Кесс кивнул, словно этот ответ заслуживал уважения. «Тогда не будем вас торопить».
Отсутствие шутки вызвало у меня перехватывание в горле.
Наоми подошла к ней. «Сообщи, когда доберешься до Эмберхолла».
"Я буду."
Кесс постучал двумя пальцами по потолку. «А что насчет Файрбранда?»
"Что?"
Ее улыбка вернулась, яркая и опасная. «Тебе непременно захочется ее поцеловать».
Я поднял окно прямо ей в лицо.
Ее смех сопровождал меня до самого выхода с парковки.
В сумерках город расплывался вокруг купе. Гримволл-Холлоу уходил в темные улицы, затем у воды открывалась Силверлейк-Роу, ее фонари отражались в длинных извилистых дорожках поперек озера. Я держал обе руки у руля, но в основном управлял неповрежденной рукой, перевязанная ладонь упиралась в бедро.
На каждом перекрестке возникала новая, неприятная мысль.
Кэсси под фениксом.
Кэсси внутри архива.
Кэсси читает письмо мамы.
Кэсси услышала, как я сказал, что она мне нравится, и решила, что эта идея абсурдна.
Эта возможность должна была помочь. Отказ восстановил бы ожидаемую картину. Мы могли бы вернуться к соревнованиям в классах, разносить в пух и прах аргументы друг друга и делать вид, что автобус ничего не изменил.
Одна мысль о возвращении к тому состоянию, в котором мы были, причиняла боль.
Я выключил музыку.
Молчание не помогло.
К тому времени, как я добрался до частных дорог вокруг Рейвенрест-Хайтс, дождь немного стих, и деревья стали выглядеть как отдельные темные силуэты, а не как сплошная стена. За Эмберхоллом стояла очередь, спрятанная между старыми платанами, от тех, кого не узнавали защитные чары.
Ворота открылись прежде, чем я успел до них дойти.
Камень-оберег у входа прочитал надпись на машине, затем прижался ко мне еще сильнее. Магия скользнула по перевязанной руке, браслету и двум документам, спрятанным в моей сумке. Металлическая конструкция замерла на полпути своего движения.
Мое сердце забилось чаще.
Браслет нагрелся.
Ворота окончательно открылись с низким металлическим вздохом.
Это больше походило не на разрешение, а на подтверждение.
Я проехал мимо.
Внешний фасад Эмберхолла возвышался над деревьями, величественный и достаточно человечный, чтобы удовлетворить любого прохожего на общественной дороге. Теплый свет заливал несколько окон. Остальные оставались темными, не давая никакого представления о невероятном поместье, разворачивающемся за видимой частью здания.
Автосервис принял машину без происшествий. Я припарковался на своем обычном месте и несколько секунд оставался за рулем, слушая, как остывает двигатель.
На моем телефоне загорелось сообщение от Наоми.
Наоми:
Дом?
Мне:
Гараж.
Кесс ответила в групповом чате раньше, чем Наоми успела это сделать.
Кесс:
Ты думал о том, чтобы поцеловать её всю дорогу?
Я заблокировал телефон, не ответив на звонок.
Лифт поднял меня наверх в безупречной тишине. Мое отражение появлялось в зеркальных стенах с трех ракурсов, каждое из которых было прилипло и влажно от дождя. Зеленые глаза выглядели усталыми. Рыжие волосы начали высыхать, образуя неровные волны вокруг лица. Никто, глядя на эти отражения, не догадался бы, что час назад мое тело сияло под фениксом, потому что я представляла себе рот Кэсси.
Двери открывались в отдельный коридор для всей семьи.
Я добрался до своего номера, так и не встретив маму, Селену или кого-либо из обслуживающего персонала. Облегчение расслабило что-то в моих плечах. Я бы не выдержал разговора, в котором кто-нибудь спросил бы, хорошо ли прошел мой вечер.
Пациенты в палатах почувствовали мое прикосновение и открыли дверь.
Мой волшебный облик исчез в тот момент, когда дверь закрылась за мной.
Сознательного решения не было. Магия просто высвободилась, соскользнув с моей кожи с той же интимностью, с какой я раздевалась в комнате, куда никто не мог войти. Звездный свет вернулся в мои глаза. Мои волосы, еще влажные на кончиках, посветлели из рыжих в красно-золотые. Острые кончики моих ушей заострились сквозь пряди.
Мои плечи опустились.
Кэсси видела это лицо.
Эта мысль застыла в зеркале на другом конце комнаты.
Я поставила сумку на туалетный столик и сняла промокший от дождя свитер, стараясь не повредить обгоревшую манжету и повязку. Под запахами мокрой шерсти, старой бумаги, сгоревшего озона и шалфейного налета, характерного для больничной палаты, что-то более прохладное витало возле блузки, сложенной на стуле.
Замороженные цитрусовые.
Белая камелия.
Охлажденный ванильный мускус.
Запах был настолько слабым, что я могла бы его себе представить: он остался от того, как Кэсси случайно коснулась меня в автобусе или наклонилась ко мне перед тем, как мы расстались в Рейвенресте. Мое тело узнало его прежде, чем сомнения смогли его стереть.
Я приподняла блузку.
Несколько секунд я держал ошейник у лица и вдыхал её запах.
Ответ уже был у меня в легких.
Я приспустила ткань с тем достоинством, на какое только была способна женщина, застигнутая наедине за тем, как она нюхает свою школьную блузку. Никто этого не видел. Это было единственное проявление милосердия.
Переодевшись в свободную футболку с принтом, размягченную от многочисленных стирок, я сидела на краю кровати, пока пульс не остановился, воспринимая этот вечер как неотложную ситуацию. Браслет оставался на моем запястье по настоянию Наоми. На туалетном столике лежала сумка с письмом мамы и музейным пергаментом, запечатанными внутри — две истины, украденные из разных комнат и теперь занимающие одно темное отделение.
В номере было слишком тихо.
Я открыла нижний ящик прикроватной тумбочки и достала дневник.
Сегодня вечером обложка книги была из фиолетового бархата с серебряной вышивкой, закручивающейся по краям узорами, которые, если смотреть сбоку, почти образовывали слова. Книга меняла свой облик, когда ей вздумается, словно вольная становиться таинственной, драматичной или безвкусной в зависимости от своего настроения, в то время как я оставалась в ловушке, изображая одну и ту же изысканную принцессу для всех остальных.
Меня это возмутило из принципа.
Страницы открылись на первом чистом листе. Я зубами сняла колпачок с ручки, уселась на изголовье кровати и написала дату.
Бартри 27, 20231
В течение нескольких минут ничего не происходило.
Дневник ждал, не принося никакой пользы.
Я написал:
Тишина ощущается как давление на ребра, и я не могу решить, заслужил ли я ее или это наказание.
Под повязкой на руке все еще слегка пахло горелым озоном и старым шалфеем. Удар защитного заклинания сменился глубокой болью, но воспоминание о нем осталось более острым: холод, пронизывающий ладонь, магия, узнавающая меня и все равно возражающая.
Я продолжил.
Наоми перевязала мне руку, не превращая травму в нравоучительную речь, что, как ни странно, только усугубило ситуацию. Она спросила, что случилось, и я ответил, что все сложно. Так и есть.
Следующее предложение ждало ближе к поверхности.
Я смотрел на страницу, пока буквы не начали сливаться в одно целое, а затем, прежде чем осторожность успела их привести в порядок, начал писать.
Я её ненавижу. Но она мне нравится.
Оба утверждения казались одинаково верными.
Кэсси Фэйрборн, в пиджаках, настолько острых, что ими можно резать, и с голосом, словно мед, льющийся на ножи. Глаза, которые обдирают краску, обнажая текстуру дерева. Я ненавижу, что она воспринимает меня как соперника. Мне нравится, что когда у нее было что-то достаточно серьезное, чтобы меня уничтожить, она предпочла терпение, а не рычаги воздействия.
Моя ручка замерла.
Автобус вернулся разобранным на части. Ее пальцы легли поверх моих. Выверенное давление прерывало шум, не требуя от меня прекратить доставлять неудобства. Ее колено прижалось к моему, неподвижно и ощутимо. Мои настоящие волосы скользили по ее руке в тусклом свете.
Я писал медленнее.
Я ненавижу, как мое тело подчиняется ее рукам. Два пальца по моим костяшкам. Ее колено прижато к моему. Ничего напористого. Ничего, что говорило бы мне остановиться. Она задает мне один ритм, когда в мире их слишком много, и помехи стихают.
Ручка оставила небольшое пятно там, где я её неподвижно держал.
Мне нравится, что она это замечает.
Эта фраза напугала меня больше остальных.
Быть замеченным никогда не было безопасно. Мама замечала слабые места, чтобы их исправить. Придворные замечали ошибки, чтобы их использовать. Рейвенрест замечал различия и превращал их в слухи еще до обеда.
Кэсси это заметила и поправила свое положение рядом со мной.
Я склонила лицо к странице и продолжала писать.
Я ненавижу то, что хотел видеть её в архиве. Я хотел видеть её под этими невыносимыми огнями, когда дверь узнает меня. Я хотел показать ей полки, обереги, письмо, всё это. Не в человеческом обличье. Не историю, лишённую магии. Я хотел видеть её там, пока мои волосы сияют, а глаза снова становятся моими.
Истина отчётливо проступала под этими словами.
Я хотел, чтобы она посмотрела на меня.
Я добавила последнюю часть, прежде чем успела смягчить вкус.
Я хотела, чтобы она не отводила взгляд.
Ручка слегка вздрогнула между моими пальцами.
Снаружи дождь оставлял серебристые следы на стекле балкона, а защитные чары Эмберхолла гудели по всему номеру. Этот звук всегда означал одновременно безопасность и изоляцию. Сегодня же он доносил едва слышный ритм закрывающейся на меня двери архива.
Я посмотрел на уже написанные предложения.
Ненавидеть.
Нравиться.
Хотеть.
Ни одна из сторон не смогла мириться без конфликтов.
Вероятно, именно поэтому они оказались правдой.
Вероятно, именно поэтому они оказались правдой.
Я крутила ручку между пальцами и перечитывала страницу, пока слова не стали напоминать доказательства, представленные против меня. Ненависть. Нравится. Хочется.
Три отдельных заявления, сделанные под видом признания вины в том, что они не принадлежали одной и той же девушке.
На написание следующей строки ушло больше времени.
Я годами говорила, что мне нравятся мальчики.
Чернила скопились на кончике ручки, пока я ждал, что предложение само себя защитит. Оно этого не сделало.
Я знаю, какие мальчики считаются красивыми. Я знаю, как распознать правильную линию подбородка, правильные плечи, такую улыбку, о которой девочки должны шептаться после уроков. Я смотрела на мальчиков и понимала задание.
От этих слов меня затошнило, хотя и не потому, что они были ложными. В этом-то и была проблема. Технически они были правдивы, но самым бесполезным образом. Я могла определить красоту в мальчиках так же, как и красоту хорошей архитектуры или дорогой картины. Узнаваемость — это не желание. Представить поцелуй и почувствовать лишь безразличие — это не то же самое, что желать его.
Я сильнее прижал ручку к бумаге.
Возможно, мне хотелось любить мальчиков, потому что они мне подходили.
Подходящий муж.
Эта мысль проникла в душу с изяществом клинка.
Муж соответствовал рассказам, которые рассказывали при дворе о принцессах. Он соответствовал портретам, договорам, кропотливым вопросам о родословной и преемственности. Он соответствовал будущим разговорам, в которых все будут обсуждать мое тело, не называя его напрямую. Муж мог обеспечить наследников, укрепить границу, смягчить соперничество или дать какой-нибудь древней семье еще одну причину не начинать войну.
Никому не нужно было бы спрашивать, имею ли я право желать его.
Желание заполучить Кэсси никуда не вписывалось.
Кэсси невозможно было превратить в безупречный образец судебной арифметики. Она была человеком. Она была девушкой. Она была политически неудобна еще до того, как кто-либо дошел до того, что она стала жестокой, невыносимой и по своей природе неспособной вести себя почтительно перед власть имущими.
В суде никогда не стали бы спрашивать, заставила ли она мои руки замолчать.
Им было бы все равно, что она увидела мое настоящее лицо и восприняла это откровение как проявление доверия, а не слабости. Им было бы все равно, как изменился ее голос, когда она произнесла мое имя, или как мое тело узнало ее еще до того, как я пришел в себя.
Ничто из этого не привело к появлению наследника.
Ничто из этого не восстановило союз.
Ничто из этого не принесло ей пользы.
Моя ручка прорезала бумагу насквозь.
Я остановился, прежде чем разрыв успел расшириться, и уставился на небольшую черную ранку под рукой.
Кэсси не была бесполезна.
Эта мысль пришла с такой силой, что под кожей разлился жар.
Она не была неудачливым принцем, неподходящей парой или политическим уравнением с неверным ответом. Она была человеком. Она была Кэсси. Желание заполучить её не требовало решения каких-либо внешних проблем.
Я это знал.
Какая-то часть меня это понимала.
Остальные были воспитаны людьми, которые считали, что каждое желание в конечном итоге должно оправдывать свою цену.
Я перевернула дневник, чтобы не задеть порванный участок, и продолжила на следующей строке.
Думаю, я постоянно говорила, что мне нравятся мальчики, потому что это было проще, чем спрашивать, хочу ли я когда-нибудь себе мальчика.
Мой пульс участился, как только эти слова произнеслись.
Я ждал знакомого исправления.
Ничего не произошло.
Никаких списков привлекательных парней. Никаких технически возможных поцелуев. Никаких отчаянных утверждений, что безразличие тоже считается, потому что оно так и не переросло в отвращение.
Только Кэсси.
Кэсси в музейном архиве, закрывающая ящик, чтобы не выставить меня напоказ. Кэсси в автобусе, выбирающая свободное место рядом с моим, хотя могла бы выбрать любое другое. Пальцы Кэсси перекрывают движение моих рук, не заставляя меня стыдиться. Кэсси смотрит на звездный свет в моих глазах и красно-золотой огонь в моих волосах, словно я подарила ей что-то прекрасное.
У меня перехватило дыхание.
Я не знаю, готова ли я написать, что это значит.
Эта фраза показалась мне слишком юношеской, и это меня раздражало. Испуганная. Незавершенная.
Это тоже было правдой.
Я провела линию под ним и добавила:
Я знаю, что хочу её.
Слова на бумаге звучали иначе, чем под фениксом. Это было не столько капитуляцией, сколько чем-то, что я решил сохранить.
Я закрыла дневник, прежде чем смелость смогла перерасти в честность, в направлении, к которому я не была готова.
Зеркало напротив номера ждало.
С момента входа в комнату я старалась не смотреть прямо на него, хотя мое отражение занимало край моего поля зрения всякий раз, когда я двигалась. Рыжевато-золотистые волосы ниспадали на мои плечи, светлее у корней и темнее там, где кончики еще были влажными от дождя. Мои глаза, как обычно, были ночного неба, карие настолько глубокие, что приближались к черному, пока золотые и серебряные вкрапления не ловили свет. Кончики моих ушей поднимались сквозь спутанные пряди.
Мира Файрбранд.
Принцесса Лета. Дочь Сеары. Родословная с телом.
Я пересёк комнату и остановился перед стеклом.
Очарование ответило, как только я его призвала. Огонь смягчился, превратившись в имбирный цвет. Звездный свет стал плоским и зеленым. Мои уши округлились. Сияние под кожей исчезло, пока девушка в зеркале не стала Мирой Квинвейл, достаточно утонченной для Рейвенреста и достаточно человечной, чтобы никому не нужно было сомневаться в том, какого будущего она должна желать.
Кэсси видела и то, и другое.
Я позволила очарованию угаснуть.
Файрбранд вернулся.
Я снова поднял этот вопрос.
Квинвейл.
Вниз.
Огненный подстрекатель.
Эти изменения оставили напряжение в моих глазах, но я продолжала, пока лица не перестали казаться отдельными. Под обоими лицами оставался один и тот же рот. Тот же узкий подбородок. Та же неуверенность, застывшая между бровями. Магия изменила детали, по которым все определяли, кто я, но она не создала другого человека.
Кэсси поняла это раньше меня.
Она не спрашивала, какое лицо настоящее. Она не воспринимала чары как обман, а скрывающихся под ними фейри — как откровение, способное перечеркнуть все, что она уже знала. Она просто присмотрелась повнимательнее.
Мои пальцы потянулись к отражению. Перевязанная рука остановилась, не дойдя до стекла.
«Что вам нужно?» — спросил я девушку, которая там стояла.
Она смотрела в ответ сияющими глазами, словно звёзды.
Вопрос был слишком масштабным. Он включал в себя суды, восстания, письмо мамы, тайный архив, музейный пергамент и любое будущее, которое кто-то начал составлять еще до того, как я научился читать.
Я попробовал ещё раз.
«Кого вы хотите?»
Лицо Кэсси появилось так внезапно, что у меня из глаз вырвался испуганный смех.
Это звучало почти мучительно.
Я опустила руку и села за туалетный столик. Очарование по-прежнему оставалось приглушенным. На этот раз мне не нужно было ничего скрывать в пустой комнате, и возвращение человеческого облика ощущалось не как привычка, а как отступление от привычного порядка.
Дневник лежал закрытым на кровати, храня ту версию правды, которую мне удалось записать. Я не назвала себя по имени. Я не заявила о каком-то абсолютном понимании каждого желания, которое я когда-либо ошибочно принимала, игнорировала или исполняла. Мысль об этом до сих пор вызывала у меня панику.
Но мне всегда полагалось, что я буду отвечать только про мальчиков.
Кэсси была первым ответом, который я хотел получить.
Этого различия было достаточно, чтобы всё перевернуть с ног на голову.
Я коснулась кончиков волос там, где скользили по ним ее пальцы. Пряди посветлели вокруг моей руки, между костяшками пальцев собрался искрящийся свет.
«Кэсси Фэйрборн», — пробормотала я, стараясь не оскорбить никого из знакомых.
Мой пульс отреагировал.
Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке.
Я повернул голову, прежде чем звук стих.
Во мне вспыхнула надежда, яркая, мгновенная и до смешного невероятная, которую невозможно было спутать ни с чем другим.
Кэсси.
Я пересекла комнату, не снимая чар, и потянулась за телефоном.
Пожалуйста, будь ею.
