К тому времени, как я добралась до своей спальни, придворное платье начало неприятно давить на меня. Золотые цепочки на рукавах волочились по рукам при каждом шаге, воротник слишком сильно натирал шею, а вышитые огненные лилии постоянно шевелились под шелком, словно платье все еще хотело выступить перед кем-то. Я закрыла дверь, повернула замок и стояла, держась за ручку, пока музыка, звон бокалов и отполированный смех затихали за защитными заклинаниями. Мои пальцы дрожали, касаясь латуни.
«Готово», — сказал я присутствующим.
Платье облегало, когда я тянула его за плечо, теплое и упрямое, шелк шелестел по моей коже, словно хотел еще час, чтобы им восхищались. У придворного искусства всегда было свое мнение. Я опустила один рукав, потом другой, затем сбросила все это прекрасное, ужасное платье с бедер и позволила ему упасть на ближайший стул расплавленной кучей. Огненные лилии свернулись внутрь, когда ткань остыла. Я стояла там в одном нижнем белье, по коже пробегали мурашки, воздух наконец коснулся тех мест, которые платье слишком сильно стянуло, и я провела большим пальцем по красному следу вокруг запястья.
Зеркало у окна застало меня врасплох, прежде чем я успела его избежать. Мои волосы, распущенные из заколок, рыжие, медные и расплавленные золотые, волнами ниспадали на плечи, отражая даже слабый свет спальни и делая его ярче. Мои глаза казались почти черными, пока я не пошевелилась, и тогда золотые и серебряные искорки внутри них сверкали, словно созвездия, пробуждающиеся под стеклом. Без платья, которое бы соответствовало придворному представлению о принцессе, остальная часть моего тела выглядела как-то более выразительной: обнаженные плечи, согретые слабым летним светом, длинные ноги, тонкая талия, изгибы, которые шелк точно умел подчеркивать, мышцы, скрытые под мягкостью, потому что каждый танцевальный шаг, упражнение на мече и урок этикета оставили свой след. Красивая. Очевидно красивая. Такая красота, которую люди замечают прежде, чем вспоминают о доброте. Такая красота, которая заставляет придворных улыбаться, словно я — доказательство того, что я что-то принадлежу им. Я снова коснулась метки на запястье и сначала отвела взгляд.
Сначала мои джинсы, порванные на одном колене и запрограммированные на починку только по моему желанию, а это означало, что они оставались именно такими испорченными, какими я их и хотела. Я надела их и натянула, джинсовая ткань приятно облегала кожу после удушающего шелка. Мои ботинки лежали под кроватью, засунутые за старые школьные тетради и один церемониальный пояс, который я «потеряла» полгода назад и планировала терять до конца времен. Я опустилась на колени, вытащила их и села на пол, чтобы надеть. Потертая черная кожа. Изношенные шнурки. Подошвы, которые знали крыши, мокрый асфальт, песок в переулках и каждую служебную лестницу в Эмберхолле, которой стоило пользоваться. Черная майка. Серая толстовка, размягченная манжетами от слишком многих поздних ночей, проведенных за контрабандным кофе в «Воющей Луне». Толстовка слегка пахла дымом, сидром и дождем Гримволла, и когда я натянула ее на голову, мои плечи опустились.
Я так неаккуратно завязала волосы, что Селена, наверное, из-за принципа выглядела бы страдающей, а затем замерла, все еще запутав руки в прядях. За пределами Эмберхолла существовали человеческие глаза. Существовали человеческие камеры. Существовали человеческие вопросы, и они были почти хуже, чем вопросы суда, потому что люди считали, что невежество делает их безобидными. Я быстро, привычными слоями наложила на себя магию: уши размягчились под волосами, расплавленный цвет потускнел до рыжего, звездные глаза потускнели до зеленого. Магия сначала плохо держалась, цепляясь за жар, все еще остававшийся под кожей, но я заставила ее распрямиться и засунула руки в карман толстовки, пока желание все это не прошло. Браслет Наоми оставался холодным на следе, оставленном платьем.
Коридор перед моей комнатой замер, когда я вошла в него, или, может быть, я так и сделала. Свечи погасли, когда я проходила мимо, не совсем погасли, а лишь приглушенно, словно не заметили, как я незаметно ускользнула с придворного мероприятия в сапогах. Портреты в позолоченных рамах смотрели на меня со всей теплотой отполированных ножей. Я держалась бокового коридора, избегая главной лестницы, считая себе под нос, потому что половицы в этом крыле словно спорили со шагами, если не знать, куда их деть. Раз, два, три, пропустить черную плитку, четыре, повернуться боком мимо консольного столика, не трогать вазу, не чихать, не думать о том, что если бы мама поймала меня сейчас, она бы не стала кричать. Кричать было бы проще.
В конце восточного коридора, между двумя панелями, украшенными резными лилиями, стоял железный настенный светильник. Для всех остальных это было просто украшение. Для меня же это была дверь, притворяющаяся стеной. Я повернул её против часовой стрелки, затем надавил большим пальцем на центр нижнего цветка. Раздался мягкий и глубокий щелчок, словно из глубины камня. Панель открылась ровно настолько, чтобы я мог её открыть, из неё вырвались пыль и остатки старой обереговой системы, и я проскользнул внутрь, прежде чем дом успел передумать.
Прислужный проход был настолько узким, что мои плечи задевали камень, если я двигался слишком быстро. Здесь жила более грубая магия, более древняя, чем изящные придворные ремесла, отполированные до блеска в общественных залах, и она пахла пеплом, железной пылью и сушеными травами, раздавленными под ногами. Мне она нравилась больше, чем чистые золотые заклинания наверху. Эта магия не притворялась доброй. Она была создана для того, чтобы скрывать вещи, перемещать вещи, выживать. Честная, по-своему.
Проход спускался под сады и снова поднимался у внешней стены, где защитные барьеры поместья сужались вокруг старой дренажной арки, о существовании которой никто из важных персон не помнил. Я знал каждое слабое место в защите Эмберхолла. Каждое заикание. Каждый слепой угол. Каждый участок, где пульс защитного барьера пропускал полтакта, прежде чем восстановиться. Никто меня этому не учил. Я научился этому так же, как застрявшие существа учились находить выходы.
Снаружи меня обдавала прохлада смертоносной ночи. Настоящая ночь, а не бесконечный золотой почти вечер лета. Я присела под розовой беседкой на краю участка и отряхнула влажные листья от каменного основания. Там меня ждал символ, достаточно неглубокий, чтобы сойти за результат воздействия погодных условий. Три быстрых движения кончиком пальца. Легкий луч тепла от ладони. Знак ответил тонкой красной линией, затем сложился внутрь, пока воздух над ним не сморщился, раскрыв слабую складку ровно настолько, чтобы я могла проскользнуть сквозь нее.
Рейвенрест исчез позади меня, и путь в Гримволл-Холлоу настиг меня, как всегда, один за другим, с одним неверным поворотом за другим. Служебная полоса, которая должна была заканчиваться за запертыми воротами, уступила место лестнице, пропахшей ржавчиной и дождем. Лестница превратилась в переулок, едва достающий мне до плеч. Переулок выходил в туман, неон и холодную магию, полную зубов.
Гримволл обрушился, словно вода из чёрной реки. Туман низко тянулся вдоль улицы, сквозь него просачивались неоновые огни фиолетового, зелёного и грязно-золотого цвета. В воздухе пахло горячим маслом, мокрым кирпичом, пеплом от заклинаний, пролитым пивом, старой кровью под дождём и магией, оставленной гнить в канавах, пока она не приобретёт новые привычки. Из клуба в двух кварталах отсюда по тротуару разносился глухой бас. Где-то ближе скрипка выпиливала яркую, яростную мелодию поверх шума, ноты изгибались там, где Завеса истончалась между зданиями. Мои плечи опустились, прежде чем я хотел. Гримволл был грязным, опасным и совершенно небезопасным, но он не требовал от меня отполированности.
Мои ботинки задели неровный асфальт, я проскользнул по луже, покрытой радужной пленкой. Вода светилась там, где я ступал, а затем потемнела позади меня. Уличная ведьма наблюдала за мной из-под связки костяных амулетов и треснувших стеклянных бусин, ее глаза были острыми под капюшоном, сшитым из трех разных тканей. Когда я проходил мимо, она плюнула в банку. Приветствие или предупреждение. В Гримволле трудно сказать. Иногда и то, и другое.
Впереди, у водосточной канавы, мелькнули крошечные огоньки, и я замедлил ход, когда в поле зрения попали маленькие человечки. Это были не слуги из Эмберхолла с подносами и опущенными взглядами. Это были быстрые, яркие создания, порхающие между обломками кирпичной кладки и сорняками, прорастающими сквозь бордюр, с крыльями стрекозы, кварцевой кожей, обрывками металла и нитками, изношенными, как доспехи. Один приземлился на край заброшенного цветочного горшка и наклонил голову в мою сторону. Другой завис под кривым уличным фонарем, свет проникал сквозь его крылья. Они не поклонились, что было хорошо, потому что от поклона у меня начинала чесаться кожа.
Тот, что стоял в клумбе, поднял руку, приложил два пальца к груди, а затем указал в сторону соседней улицы.
«Полезно или зловеще?» — пробормотал я.
Оно оскалило зубы и исчезло в тумане, что, по-видимому, означало и то, и другое.
Я засунул руки поглубже в карман толстовки и всё равно последовал указанию, потому что, видимо, мои инстинкты самосохранения решили отдохнуть вечером. Через полквартала сквозь туман показался знак Воющей Луны: над покосившейся дверью ухмылялась серебряная волчья голова, один глаз которой мелькал каждые несколько секунд там, где чары были плохо залатаны.
Кесс стояла на улице, прислонившись к перилам, словно весь район существовал для того, чтобы дать ей место для отдыха. Рваные джинсы, заплата на куртке-бомбере, темная коса на плече, янтарные глаза, отражающие неоновый свет и не желающие отдавать его.
«Наконец-то, принцесса».
Я изогнула губы в улыбке. «Скучали по мне?»
«Всегда. Это ужасно вредит моей репутации». Она оттолкнулась от ограждения и пошла рядом со мной. «В суде плохо?»
«Суд был судом».
«Ах». Она открыла дверь. «Так невыносимо, но зато с закусками получше».
Воющая Луна окутывала меня теплом, громким и живым светом. Пол был деформирован. Витраж над баром разбивали и чинили столько раз, что у луны на нем было три разных лица. Из медных чаш, стоявших в углах, поднимался оберегающий дым, резкий от розмарина, пепла и чего-то, от чего щипало нос. Столы стояли вплотную друг к другу под неудобными углами. Кто-то смеялся у камина. Кто-то кричал, перебивая игру в карты. Старая магия в стенах гудела под всем этим, не нежно, не прирученно, просто знакомо.
Мои легкие вспомнили, как работать.
Кесс толкнула меня в плечо, когда мы пересекали комнату. «От тебя пахнет так, будто ты угрожала люстре».
«Я проявил героическую сдержанность».
"Скучный."
«Очень сильно. Я страдал».
Наоми стояла у барной стойки, уперев один ботинок в подножку, скрестив руки на чёрной майке, на предплечье которой виднелись ледяные голубые руны. Её коротко подстриженные белые волосы торчали набок, словно она боролась с ветром или оскорбила расчёску. Фиолетовые глаза следили за мной от дверного проёма до столика, а на её лице читалось то самое выражение, свойственное Наоми: ничего не двигалось, кроме той части, которая уже слишком много знала.
«Ты выжил», — сказала она.
«Едва ли. Меня заставляли общаться с людьми».
Кесс скользнула в кабинку. «Трагедия. Мы должны отомстить за тебя».
Взгляд Наоми опустился на мое запястье. Я опустил рукав. Ее глаза снова встретились с моими.
«Не надо», — сказал я.
«Я этого не делал».
«Ты подумала об этом вслух».
Кесс наклонилась через стол. «Это опять то самое платье, в котором было совершено убийство?»
«Это было другое платье, в котором было совершено убийство».
«Сколько платьев для убийства нужно одной семье?»
«Вы видели мою семью».
«Справедливое замечание».
Я плюхнулась в кабинку между ними, потому что именно туда я направлялась, прежде чем принимать решение. Наоми подвинулась, чтобы освободить место. Кесс украла картошку фри с тарелки, которая, возможно, принадлежала ей. Я прижалась плечом к потрескавшейся кожаной спинке и позволила шуму таверны окружать меня, не требуя от меня стать его частью.
Наоми поставила передо мной кружку. Темный сидр. Цедра цитрусовых. Что-то с дымным ароматом.
Я обхватил его обеими руками. «Если это незаконно, я и знать не хочу».
«Это незаконно только в трёх районах».
"Идеальный."
Кесс подняла бокал. «За то, что мы справились с семейными обязанностями, не совершив поджога».
«Едва ли», — сказал я.
Наоми прикоснулась своей кружкой к моей. «Это едва ли считается».
Сидр обжигающе сладко пах в горле и согревал желудок. Мои пальцы разжались вокруг кружки. Кесс начала рассказывать какую-то историю о барде, подстроенной игре в кости и побеге с крыши, которая звучала неправдоподобно, пока Наоми не поправила одну деталь с усталой точностью человека, который точно там был. Я рассмеялась, прежде чем успела сдержаться, внезапно, некрасиво и искренне. Кесс ухмыльнулась, словно что-то выиграла. Губы Наоми слегка смягчились.
На какое-то время этого было достаточно.
Затем Наоми замерла. Ее рука остановилась на полпути к напитку, взгляд так быстро скользил над барной стойкой, что я чуть не пропустила это. Я проследила за ее взглядом до дымового амулета над бутылками. Обычно змеевидная спираль струилась серебристым дымом, лениво и достаточно декоративно, чтобы пьяные посетители пытались с ней заигрывать. Теперь же она плотно обвивалась вокруг потолочной балки, дым пульсировал синим у основания и красным у основания.
Улыбка Кесса исчезла.
«Что?» — спросил я.
Наоми поставила кружку, не чокнувшись с ней. «Кто-то неправильно пересёк внешние защитные зоны».
«В чём ошибка?»
Кесс встал. «Истекающий кровью, преследуемый или глупый».
Дверь таверны с грохотом распахнулась, и в комнату, промокшую насквозь, вошла девушка, одной рукой сжимая воротник куртки. Наверное, лет двадцать с лишним. Черные волосы с фиолетовыми прядями, прилипшие к лицу. Кровь на шее. След от ожога на одном рукаве. Ее взгляд метался по комнате, не задерживаясь ни на чем достаточно долго, чтобы попросить о помощи. Защитные заклинания сработали прежде, чем кто-либо пошевелился, каждая руна Воющей Луны вспыхнула золотом, затем красным, и девушка так сильно вздрогнула, что чуть не упала.
Кесс первой пересекла комнату, быстро, но без видимой спешки. Наоми уже двигалась рядом со мной.
«Что я вижу?» — спросила я, вставая, потому что мое тело решило, что мы должны стоять.
«Человек, который побывал на Луне», — сказал Кесс.
Наоми схватила меня за запястье и потащила за собой. «Задняя комната».
"Почему?"
«Потому что если она погибнет на передовой, уборка последствий будет сложной».
Я уставился на неё.
Наоми оглянулась. «Отойди, Мира».
Я переехал.
Кесс подбежала к девочке, прежде чем та упала, и, тихо выругавшись, поддержала её. «Имя».
Девушка покачала головой. Ее пальцы обхватили что-то темное и блестящее, как стекло, прижатое к ее груди.
«Берегите его», — выдохнула она, задыхаясь.
Затем она сунула его в ближайшие руки. В мои.
Холод обдал мои ладони, затем жар. Я глубоко вдохнул. Эта штука была не больше моего кулака, из черного стекла или прозрачного кристалла, или и того, и другого одновременно, с слишком острыми и слишком гладкими краями, внутри нее двигались глифы, словно бледные рыбы, застрявшие подо льдом. Она один раз пульсировала. Мое сердцебиение ответило. Или, может быть, наоборот.
Рука Наоми сжала мое запястье так сильно, что стало больно. «Мира».
«Я ничего не делал».
Иероглифы повернулись ко мне.
Кесс перевела взгляд с кристалла на Наоми, и что-то пронеслось между ними слишком быстро, чтобы я успела это заметить.
«Что это?» — спросил я.
Челюсть Наоми напряглась. «Ключ от вуали».
Девочка издала прерывистый звук, который, возможно, был смехом. «Оно проснулось».
Задняя стена за полками с алкоголем открылась под рукой Кесс, словно часть таверны перестала быть стеной. Мы прошли в узкий коридор, выложенный защитными глифами, которые пульсировали под слоями старой краски и свежей крови. Дыхание девушки перехватывало с каждым шагом. Наоми держала одну руку на моем запястье, а другую — возле ножа на поясе.
«Кто за тобой охотится?» — спросила Кесс.
Девушка сглотнула. Кровь стекала по горлу и исчезала под воротником. «Саван».
Это слово ничего для меня не значило. Но для них оно что-то значило. Наоми крепче сжала руку, и Кесс совсем перестала улыбаться.
«Сколько?» — спросила Кесс.
«Три. Может быть, четыре». Взгляд девушки метнулся к ключу от Завесы, который всё ещё был у меня в руках. «Я сбилась со счёта после того, как сгорел первый защитный барьер».
Свет в коридоре погас. По стенам разнеслось шипение.
Наоми выругалась.
Кесс посмотрела на меня. «Делайте в точности так, как мы скажем».
«Мне нравится, когда люди спокойно говорят ужасающие вещи».
«Мира».
«Делаю это».
Наоми распахнула дверь в переулок, и внутрь хлынул влажный воздух. Здесь шел дождь, хотя улица перед таверной была сухой. Переулок потемнел под криво установленным фонарем, кирпичные стены были покрыты скользким статическим электричеством. В воздухе стоял привкус металла и молнии.
«Налево», — сказала Наоми.
Мы побежали. Раненая девочка споткнулась. Кесс подхватила её. Наоми встала между нами и входом в переулок, широко расставив плечи, и пригнулась так, что воздух вокруг неё стал холоднее. Вспышка бело-голубого света ударила в стену там, где была её голова, кирпичи разлетелись вдребезги, когда я слишком поздно пригнулся, и песок сильно ударил меня по щеке, так что стало больно. В ушах зазвенело.
Кесс оттащил меня за ржавый мусорный контейнер, схватив за спину моей толстовки. «Лежать».
«Я готов».
«Ещё ниже».
Ещё один болт ударил в мусорный контейнер, и металл заскрипел. Я почувствовал вкус железа. Может быть, собственной крови. Щека заныла. Три фигуры двигались у входа в переулок, в тёмных плащах, лица скрыты за гладкими масками с тонкими чёрными символами. Одна держала клинок, который странно гудел. Другая подняла обе руки, между пальцами в перчатках ползёт синий свет. Третья осталась позади, у улицы, наблюдая. Саван. Что бы это ни значило.
Наоми двинулась. В одну секунду она была рядом с нами. В следующую — ударила ближайшего нападающего с такой силой, что вмятина образовалась на кирпичной стене позади них. Ее тело сместилось в момент удара, плечи расширились, ногти удлинились, зубы сверкнули белыми и острыми в свете фонаря переулка. Не совсем медведь. И не человек. Что-то среднее, вся сила, ледяное дыхание и насилие, едва сдерживаемые под кожей.
Кесс двинулась туда, куда я не смог уследить взглядом: в тень, вверх по стене, по пожарной лестнице. Сверху послышался стон. Кто-то упал на землю. Раздался металлический лязг.
Мои пальцы крепче сжали Ключ Завесы, и глифы внутри него закрутились быстрее.
Нападавший в маске проскользнул мимо Наоми и направился прямо на меня, опустив рунный клинок, сапоги шуршали по черной дождевой воде. Мои ноги двинулись, прежде чем я успела что-либо предпринять: левая нога отведена назад, вес тела сосредоточен, колени слегка согнуты, но руки дрожали и были заняты, не было ни тренировочного клинка, ни песчаного тренировочного пола, ни дяди Тариона, кружащего с деревянным мечом под мышкой. Нападавший схватил меня за запястье, прежде чем я успела отскочить. Его большой палец впился в мелкие кости под браслетом Наоми так сильно, что переулок по краям стал узким и ярким, и я снова почувствовала себя девятилетней, босиком на прогретых солнцем камнях нижнего тренировочного двора Эмберхолла, с распущенными волосами и влажной тренировочной туникой, прилипшей к плечам.
Из зеркального зала над нами доносилась яркая и быстрая музыка, все хлопали в ладоши и считали шаги. Каждый раз, когда открывалась дверь, я мельком видела красные тренировочные юбки, голые ноги, вытянутые носки, тела, кружащиеся в воздухе, словно гравитация вежливо попросила. Я слишком долго наблюдала. Дядя Тарион заметил это раньше, чем мать.
«Мира, — сказал он, постукивая деревянным тренировочным клинком по ладони. — Глаза сюда».
«Я хочу это сделать».
Мать стояла в тени апельсиновых деревьев, держа в одной руке стопку писем, а на ее печатке блестел свет. Она не поднимала глаз от верхней страницы. «Ты на уроке».
«Я имею в виду тот урок», — я указала пальцем, прежде чем вспомнила, что указывать пальцем невежливо. «Танец. И перекладины. И полотна. Селена сказала, что разрешают висеть вниз головой, если можешь удержать свой вес, а я могу удержать свой. Вчера я забралась на западную галерею».
У Тариона дернулся рот. У матери — нет. «Западная галерея не предназначена для лазания».
«Поэтому у меня это хорошо получалось».
«Мира».
Мне не нравилось, как она произносила мое имя, когда вокруг были люди — тихо, безупречно и настолько серьезно, что слугам приходилось срочно возиться с подносами и ведрами. Двое садовников возле фонтана склонились над тем же участком земли, который они уже пропололи. Я скрестила руки. «Селене еще предстоит научиться».
«У Селены есть свои собственные указания».
«Так отдай мне мое».
"У меня есть."
«Это фехтование на мечах».
«Это самооборона».
«Мне не нужна защита. Мне нужны танцы».
Мать наконец опустила письмо. Ее взгляд остановился на мне через двор, янтарном в тени, слишком неподвижном, чтобы нормально бороться. Если бы она сорвалась, я бы ответила ей тем же. Если бы она засмеялась, я бы расплакалась и заставила ее пожалеть. Она лишь посмотрела на меня так, словно ответ уже был высечен где-то еще до моего рождения, и ей надоело заставлять меня его читать. «Человек твоего положения не может позволить себе роскошь учиться только тому, что ей нравится».
Моё лицо покраснело. «Было бы мне приятно, если бы меня не били палками».
«Вас не бьют».
«Тарион ударил меня по костяшкам пальцев».
«Вы потеряли бдительность», — сказал Тарион.
Я сердито посмотрел на него. Он поднял обе руки, все еще держа в одной тренировочный клинок. «Жестокий мир. Ужасный дядя».
Музыка над нами изменилась, теперь она стала быстрее. Девушка засмеялась, затем кто-то упал так сильно, что в ответ зазвенели потолочные балки. Я представляла себе Селену с волосами, заплетенными в корону, грациозную, золотистую и уверенную в себе. Селена у балетного станка. Селена на шелковых полотнах. Селена учится делать свое тело красивым на публике, пока я стою в пыли с ненавистным мне клинком.
«Селене всё достаётся», — сказал я.
Пальцы матери еще раз крепко сжали письма. Печать впилась в бумагу, оставив след в виде полумесяца. «Ты не Селена».
Слова не дошли до адресата. Я не знала, куда их деть. Они были слишком тихими для того, насколько сильно ранили.
"Я знаю это."
«Мира».
«Я знаю, что я не Селена».
Тарион посмотрел на Мать, затем взгляд его пронесся, словно по лезвию. Что-то промелькнуло между ними слишком быстро, чтобы я успел заметить, и слишком резко, чтобы не упустить. Я ненавидел и это, этот безмолвный взрослый язык, постоянно мелькавший перед моей головой, определявший, где я могу стоять, чему могу научиться, какие двери открываются, а какие остаются запертыми, пока я не перестану спрашивать.
Мама вышла из тени. «Ты можешь начать учиться танцевать, когда я решу, что ты готова».
"Когда?"
«Когда я приму решение».
«Это значит никогда».
«Это значит, когда я приму решение».
Музыка продолжала играть. У меня так сильно болело горло, что хотелось что-нибудь укусить. Тарион присел передо мной, оказавшись на одном уровне с моей яростью. От него пахло маслом для кожи и раскаленным на солнце металлом.
«Покажи мне своё запястье».
"Нет."
«Мира».
"Нет."
Он ждал. Это было хуже, чем схватить меня. Все в моей жизни всегда ждали, когда я стану разумной, как будто разумность — это платье, которое я оставила наверху и могу просто пойти и надеть. Я толкнула его запястьем. Он обхватил его пальцами, не сильно.
«Что делать, если кто-то схватит тебя здесь?»
"Кричать."
«Хорошо. Что ещё?»
«Пни его».
«Лучше. А что ещё?»
Я снова посмотрела в сторону зеркального зала. Тарион изменил хватку. «Ты хочешь танцевать? Хорошо. Баланс. Чувство ритма. Работа ног. Знание положения другого тела до того, как оно начнет двигаться. Ты хочешь шелковые полотна? Хорошо. Вес. Хват. Рычаг. Это не противоположность тому, чего ты хочешь. Это та часть, которая позволяет тебе дышать достаточно долго, чтобы это понять».
Мать ничего не сказала.
Я глубоко вздохнула. «Я всё ещё ненавижу это».
«Можешь ненавидеть это, пока учишься». Тарион повернул мою руку ладонью вверх, затем снова перевел хватку на запястье. «Твоя рука меньше моей. Это не слабость, если только ты не сражаешься так, будто ты моего размера. Поворачивайся в сторону большого пальца. Шагай вперед, а не отступай. Если ты отступишь, он завладеет твоей рукой».
«Я тоже это ненавижу».
«Я понял».
Он показал мне это однажды. Медленно. Его большой палец стал дверью, запястье — петлей, мой локоть — линией, которой я должен был следовать. В первый раз я сделал это неправильно и чуть не ударил себя в грудь. Он не смеялся. Мама не улыбалась. Садовники продолжали делать вид, что все их внимание сосредоточено на земле.
«Опять же», — сказал Тарион.
«Мне нужны красные шелковые платья».
"Снова."
«Я хочу занять высокие позиции».
"Снова."
«Я хочу музыку».
Тарион постучал ботинком по камню. Раз, два, три. Раз, два, три. «Тогда считай».
Так я и сделала. Я считала, стиснув зубы и с горящими глазами: раз, два, три, поворот, шаг, вращение, пока его рука не раскрыла мою руку на запястье, и корт не расплылся по краям, превратившись в золотистое пятно.
В переулке снова повисла гнилая вода, дым, а пальцы мужчины с силой сжимали что-то, оставляя синяки. Раз, два, три. Я шагнула вперед, а не отступила, повернулась к его большому пальцу и подставила плечо под его руку. Его хватка ослабла. Рунный клинок задел мои ребра и высек искры из кирпича позади меня.
На одну глупую, немыслимую секунду мне показалось, что я это сделал. Мне показалось, что этот урок меня спас.
Затем нападавший пришел в себя, маска наклонилась в мою сторону, лезвие снова поднялось, и мне больше некуда было ступить.
Я вздрогнула.
Ключ Завесы пульсировал у меня на ладони.
Жар так быстро обрушился на мою руку, что я не мог понять, начался ли он в черном стекле или под кожей. Глифы внутри него вращались, пока не превратились в кольцо золотисто-белого света. Мои пальцы сжались вокруг него. Грудь сжалась. То, что внутри меня, существование которого я полжизни отрицал, вырвалось наружу диким, испуганным и яростным, неподготовленным, не элегантным, не готовым ни к залу суда, ни к полю боя, ни к чему бы то ни стало в этом переулке.
Из моей руки вырвался луч света.
Переулок залило золотом. Дождь в воздухе превратился в серебро. Все защитные метки на стенах вспыхнули черным, затем белым, а потом исчезли под ярким светом. Нападавший закричал и бросил клинок, обеими руками схватившись за маску. Фигура у входа в переулок пошатнулась назад. Наоми взревела так громко, что вода скатилась с пожарной лестницы. Кесс крикнула мое имя, но я не мог разглядеть ее из-за остаточного изображения, запечатлевшегося в моем поле зрения.
Ключ от Завесы оставался в моей руке, горячий, холодный и живой.
«Уходи!» — крикнула Кесс.
Наоми держала раненую девочку на одном плече, а другой рукой сжимала мою толстовку, прежде чем я успел спросить, что случилось. Мы побежали, потому что они бежали. Налево через пролом в стене. Направо мимо стопки ящиков, скользких от дождя. Вниз по такому узкому проходу, что я ударился плечом о кирпич, затем вверх по трем металлическим ступенькам, а потом через дверь, которая казалась запертой, пока Кесс не пнул нижний угол, и вся дверь не распахнулась внутрь.
Легкие горели. Ноги не сдавались. Я бежала, сжимая в кулаке ключ от Завесы, костяшки пальцев болели, я боялась, что если ослаблю хватку, свет вернется, или, что еще хуже, не вернется. Город рассыпался вокруг нас на части, которые Наоми и Кесс уже знали. Бельевая веревка. Лестница на крышу. Заколоченный магазин без вывески. Лестничная клетка, пахнущая плесенью и старыми свечами. Где-то позади нас кто-то крикнул. Где-то ближе, сверху, в ответ Кесс, раздался свист. Я не подняла глаз. Я посмотрела на свою руку. Золотой свет просачивался между пальцами, медленно проникая в кожу.
Раненая девушка исчезла через два переулка в объятиях женщины с серебряными татуировками на голове и в пальто, набитом спрятанными клинками. Она посмотрела то на Наоми, то на Кесс, то на меня. Ее взгляд опустился на мой сжатый кулак и задержался там слишком долго. Наоми встала передо мной, и женщина отвела взгляд.
«Иди», — сказал Кесс.
Раненая девушка прикоснулась двумя пальцами к своему горлу, затем к воздуху между нами. Не совсем так, спасибо. Что-то более древнее. Затем она исчезла за зеленой дверью, которая, как мне показалось, была покрашена в черный цвет, когда мы повернули за угол. Никто ничего не объяснил. Никто не объяснил достаточно быстро.
К тому моменту, когда мы добрались до крыши, мои легкие были словно окровавлены. Платформа была сделана из старого камня, наполовину скрытого между дымоходами и ржавыми резервуарами для воды. Под нами простиралась Гримволл в виде острых крыш, неонового тумана, извилистых переулков и света Завесы, проникающего сквозь трещины там, где город был ранен и научился светиться, скрываясь за повреждениями. Я спрыгнул на выступ, прежде чем мои колени успели сделать выбор за меня.
Только тогда я раскрыл ладонь.
Ключ от Завесы исчез.
На мгновение я не мог понять, что происходит в этой пустоте. Мои пальцы сжались, принимая форму предмета, линии моей ладони все еще слабо светились золотом, но черное стекло, вращающиеся символы, пульсация, совпадающая с моим сердцебиением, — все это исчезло, словно город поглотил его между двумя шагами.
«Нет», — прошептала я.
Кесс села рядом со мной и предложила потрепанную фляжку. «Выпей».
Я взял, потому что моя рука начала дрожать так сильно, что отказ казался неловким. Алкоголь жёг, как дым, цветы и необдуманные решения. «Боги».
«Лекарственное средство», — сказала она.
«Это лекарство меня ненавидит».
Наоми присела передо мной на корточки и протянула руку. «Ладонью».
«Я потерял контроль над собой».
"Я знаю."
«У меня это было».
"Я знаю."
«Оно было у меня в руке».
«Мира».
Я протянул ей руку.
Кожа не обгорела. А должна была. Вместо этого она покалывала, золотистые искры гасли под поверхностью, когда Наоми повернула мою ладонь к свету на крыше. Ее большой палец осторожно коснулся центра. На полсекунды там появилась линия, бледная и изогнутая, как часть глифа, а затем исчезла.
Наоми замерла на месте.
Кесс тоже это видела. Конечно, она это видела. Кесс видела всё, что могло привести к неприятностям.
«Что?» — спросил я.
Наоми отпустила мою руку и достала из-за пояса небольшую аптечку. «Стой спокойно».
«Это не ответ».
«Нет», — сказала она, обматывая мою ладонь прохладной марлей, хотя крови не было. — «Это не кровь».
Кесс откинулась назад, опираясь на руки, и уставилась в небо. «Ты вырвалась из хватки».
«Я чуть не ослепил человека».
«Ты первым вырвал хватку».
«Вместо того чтобы вежливо позволить ему меня зарезать?»
«В отличие от замерзания».
Я посмотрел на неё. В её янтарных глазах пропала ирония. Не вся. Кесс без озорства, вероятно, умерла бы из принципа, но достаточно, чтобы что-то под рёбрами сжалось.
Наоми слишком аккуратно перевязала рану. «Тарион хорошо тебя научил».
У меня перехватило дыхание, когда я произнесла его имя. «Он научил меня уклонениям от ударов запястьем. Но он не научил меня тому, что это было».
«Нет, — сказала Наоми. — Он этого не делал».
Внизу раздался один вой сирен, а затем они затихли. Где-то в Гримволле один из кварталов рухнул, вспыхнув зеленым светом, и город поглотил этот звук, словно голодный.
«Таван», — сказал я. — «Кто они?»
У Кесса сжались губы.
Наоми убрала набор. «Тех, кто коллекционирует вещи, лучше оставить закопанными».
«Это ничего не значит».
«На сегодня этого достаточно».
«Нет, это не так». Мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Хорошо. Ладно. Пусть будет резким. «У меня на руках кровь, я сунула в себя ключ от Завесы, трое безумцев в масках пытались нас убить, что-то вылетело у меня из ладони, а вы оба делаете то самое, когда притворяетесь, что молчание — это план».
Кесс провела обеими руками по лицу. «Боже, как же она похожа на тебя».
Наоми проигнорировала её. «У Туринской плащаницы есть друзья в тех местах, где должны быть более осмотрительными. Городские власти. Частная охрана. Контрабандисты. Иногда даже суды».
«Суды?»
"Иногда."
Меня аж перевернуло. «А этот ключ?»
Наоми посмотрела в сторону зелёной двери далеко внизу, которая теперь представляла собой лишь очередное пятно цвета в темноте. «Старая вуаль. Опасно. Разыскивается».
«Оно отреагировало на меня».
Никто из них не ответил.
Ветер на крыше гнал влажные волосы к моей щеке. Я заправила их за ухо, но тут же возненавидела ощущение незащищенности уха и снова высвободила прядь. Моя рука пульсировала под повязкой, хотя ничего не болело.
«Оно отреагировало на меня», — повторил я.
Кесс наконец посмотрела в его сторону. «Да».
"Почему?"
Наоми встала. «Не сегодня вечером».
Эти слова ранили меня сильнее, чем я ожидала. Не потому, что они были жестокими. А потому, что они были осторожны. Потому что они оба видели переулок, видели мою руку, видели, как свет выползает из меня, словно нечто, что ждало своего часа, и они все еще смотрели на меня так, будто правда могла разбиться у меня во рту, если бы они выдали ее слишком рано.
Я поднялся на ноги. Колени сопротивлялись, но гордость звучала громче. «Так делать нельзя».
Взгляд Наоми поднялся и встретился с моим. «Что делать?»
«Обращайтесь со мной так, будто я сделана из стекла, потому что мне стало страшно».
«Ты действительно испугалась».
«Да, Наоми, такое часто случается, когда психопаты в масках пытаются меня расчленить в переулке».
У Кесс дернулись губы. Наоми не улыбнулась.
«Ты вырвалась из хватки, — сказала Наоми. — Потом твой огонь ответил тебе, и ты вздрогнула, словно это было то, что на тебя напало».
Слова прозвучали резко. Слишком резко. Моя перевязанная рука сжалась, прежде чем я успела это остановить. «Может быть, потому что никто мне не говорит, что это такое».
«Знание имеет свою цену, — сказал Кесс, теперь уже потише. — А ты продолжаешь вести себя так, будто законопроект — это всего лишь теория».
Я резко повернулся к ней. «Сегодня вечером я кое-что заплатил».
Ее взгляд смягчился, что было как-то хуже, чем если бы она рассмеялась. «Вы заплатили за вход, принцесса. Не долг».
Моё лицо горело. «И что? Я сяду, замолчу и буду ждать, пока взрослые решат, что мне можно что-то знать?»
Челюсть Наоми напряглась. «Нет».
«И что дальше?»
«Вы понимаете, что поддерживает в вас жизнь, — сказала она. — Вы перестаёте путать искру с контролем. Вы перестаёте думать, что желание узнать правду означает, что вы можете унести её целиком, не поранив себя».
«Это очень похоже на „сядь и замолчи“».
"Это не."
«Это происходит, когда это говорит мама».
Это имя изменило атмосферу. Совсем немного. Достаточно. Наоми первой отвела взгляд, на покосившиеся крыши и неоновые вывески, пробивающиеся сквозь туман. Кесс медленно поднялась, фляжка повисла в одной руке.
Голос Наоми вернулся тихим и спокойным: «Ты не готов сгореть, Огненный воин».
Вот оно.
Ни крика. Ни оскорбления. Даже разочарования. Просто правда, лежащая между нами, как лезвие, за которое ни один из них не хотел, чтобы я схватился.
У меня болело горло. «Вы этого не знаете».
Кесс наклонилась вперед, уперев локти в колени. Ее улыбка стала едва заметной, кривой и печальной по краям. «Еще нет, принцесса».
В тот момент я немного их ненавидела. Не в том смысле, что это длилось долго. Не в том смысле, что это означало уход. А в том светлом, детском, уродливом чувстве, которое возникало от желания, чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал: «Да, наконец-то, хватит».
Наоми подошла ближе, и на секунду мне показалось, что она может коснуться моего плеча. Но она этого не сделала. Сегодня вечером она знала, что так делать нельзя.
«Ты станешь такой, — сказала она. — Когда-нибудь. Когда огонь перестанет спрашивать и начнет требовать».
Кесс лениво подняла флягу, отдав небольшой салют, но ее взгляд оставался острым. «Когда ты будешь готова что-нибудь сжечь и не пожалеть об этом, мы будем ждать».
