Глава 130: Забота, которая не является ловушкой
Когда Серали, завернувшись в халат, вошла в ванную, воздух был настолько теплым, что зеркало запотело. Ванна была полна воды, пар поднимался бледными слоями. Лампы тускло горели в стеклянных бра, а аромат розмарина и минеральной соли смягчал резкие линии комнаты.
Мара стояла рядом с ванной, закатав рукава до локтя.
Это должно было выглядеть странно.
Нет.
Возможно, это было страннее.
Серали сняла халат и опустилась в воду.
Жара сгустилась вокруг неё.
На мгновение все ее тело напряглось.
Затем плечо было максимально расслаблено.
Она невольно выдохнула.
Мара отказалась от комментариев.
Отличный.
Вода была достаточно глубокой, чтобы покрывать ей грудь, и достаточно горячей, чтобы это не ощущалось, но и не обжигало. Серали откинулась назад, прислонившись к наклонному краю ванны, левая рука была неуклюже поднята над водой.
Мара взяла маленькую керамическую чашечку с маслом. «Начну с верхней части плеча. Над этой мышцей».
Она прикоснулась к своему плечу в качестве демонстрации.
«Не на спину, если вы не попросите. Не ниже ключицы. Никакого резкого давления. Сначала я воспользуюсь правой рукой. Вы почувствуете масло раньше, чем мою руку, потому что оно теплое».
У Серали перехватило дыхание.
Подробно.
Практичный.
Нет никакой тайны, которая могла бы занять место страха.
«Очень хорошо», — сказал Серали.
Мара подошла и встала чуть позади и слева от ванны, оставаясь в поле зрения Серали через зеркало.
Умный.
«Готовы?» — спросила Мара.
Нет.
"Да."
Теплое масло коснулось верхней части плеча Серали.
Затем рука Мары.
Серали застыл на месте.
Мара тут же остановилась.
"Слишком?"
"Нет."
"Вы хотите, чтобы я остановился?"
Серали вздохнула.
Её тело кричало старые вещи. Рука. Сзади. Шея. Уязвимость. Вода. Без одежды. Без оружия.
Но рука Мары оставалась неподвижной. Не сжимала. Не брала. Ждала.
— Нет, — сказал Серали. "Продолжать."
Мара начала снова.
Легкое давление. Медленно. Достаточно широкое, чтобы не щекотать, и достаточно твердое, чтобы ощущать целенаправленность. Ее большой палец двигался вдоль гребня между плечом и шеей, останавливаясь перед местами, которые Серали не одобряла. Первый проход причинил такую боль, что у Серали сжалась челюсть.
Второй раз было легче.
Третий узел затянулся так глубоко, что Серали зашипела, прежде чем успела себя остановить.
Рука Мары поднялась. «Стоп?»
"Нет."
«Меньше давления?»
Серали подумывал солгать.
Затем он этого не сделал. «Да».
Напряжение спало.
"Лучше?"
"Да."
Слово вышло грубо.
Мара продолжила.
Несколько минут вокруг были только вода, пар и тихое движение руки Мары по ноющей мышце. Это было совсем не так, как представляла себе Серали. Она думала, что рука будет ощущаться как вторжение, потому что она принадлежит кому-то другому. Вместо этого, эта конкретная рука ощущалась как информация. Давление здесь, боль там, тепло, проникающее в места, которые Серали не замечала.
Ее плечо начало сдаваться.
Понемногу.
Это было унизительно.
Это было замечательно.
Серали закрыла глаза, а затем быстро открыла их.
Мара заметила это в зеркале. «Можешь продолжать смотреть».
"Я."
"Да."
«Мне не нравится, когда я ничего не вижу».
"Я знаю."
Мара подвинулась так, чтобы у Серали был более четкий ракурс в зеркале. Не так близко. Не дальше. Как раз достаточно.
Эта процедура как-то повлияла на грудь Серали.
Не нагрев.
Не желание.
Доверие, пожалуй.
Ужасное слово. Слишком простое для чего-то, что причиняет столько боли.
«У тебя это хорошо получается», — пробормотал Серали.
«Купание или массаж?»
«Неприятие похвалы — это плохо».
Мара слабо улыбнулась. «Спасибо».
«Это не похвала».
"Нет?"
"Нет."
«В любом случае, я восприму это негативно».
Серали едва заметно улыбнулась.
Вода мягко плескалась о стенки ванны, когда Мара меняла положение руки.
По шее Серали пробежала полоса боли.
Затем ослабили.
Она выдохнула.
Слишком глубоко.
Рука Мары замедлила движение. «Там?»
"Да."
«Больно?»
"Да."
"Полезный?"
Серали ненавидела то, что ответ был очевиден. «Да».
Мара оставалась на этом месте, осторожно и методично, пока мышца наконец не размягчилась под ее пальцами. Серали почувствовала, как это произошло, словно узел на веревке развязался.
Ее глаза внезапно вспыхнули.
Не от боли.
Нелепый.
Она уставилась на воду в ванне.
Не плачь, если плечо стало меньше болеть.
Это была не достойная категория слез.
Рука Мары замерла. «Серали?»
"Я в порядке."
Мара не сказала «лжец».
Мудрая женщина.
«Я говорю это совершенно серьезно», — сказал Серали.
"Я знаю."
«Нет, не нужно».
«Я знаю, ты говоришь это искренне».
Это было ещё хуже.
Серали проглотила.
Пар размывал границы комнаты. В зеркале ее лицо выглядело мягче, чем ей хотелось. Мокрые волосы прилипли к шее. Шрам вдоль ключицы бледнел над водой в свете лампы. Рука Мары лежала на ее плече, неподвижная и теплая.
Вам понравилась эта книга? Найдите оригинал, чтобы автор не был удостоверён.
Серали ждала позора.
Некоторые пришли.
Этого недостаточно, чтобы заставить её уехать.
«Я думала, мне это не понравится», — сказала она.
Взгляд Мары в зеркало оставался неподвижным. «А ты?»
"Нет."
Ответ был настолько тихим, что почти исчез.
Мара кивнула и продолжила, теперь уже еще легче.
Серали слегка откинулся назад.
Немного.
Достаточно.
На лице Мары не было победы. Никакого триумфа. Никакой снисходительной мягкости, от которой Серали почувствовала себя пугливым животным, наконец-то поедающим еду из чьей-то руки. Только сосредоточенность. Забота. Немного тепла по краям.
«Многие так делают?» — спросила Серали спустя некоторое время.
"Массаж?"
"Да."
"Да."
"Добровольно?"
У Мары дернулись губы. «Да».
«Хм.»
«Многие люди получают удовольствие от того, что о них заботятся».
«Это звучит подозрительно».
«Вполне возможно».
Серали открыла один глаз.
Мара встретилась взглядом с зеркалом. «Забота может быть использована неправильно. То же самое относится к еде. К одежде. К комнатам. Но это не значит, что все это ловушка».
Серали снова закрыла глаза.
Несправедливый.
Мара очень хорошо научилась нечестно себя вести.
«Лия велела тебе это сказать?»
"Нет."
«Верья?»
"Нет."
«Тогда перестаньте быть самостоятельными мудрецами».
"Я постараюсь."
«Вы этого не сделаете».
"Нет."
Последнее напряжение у основания черепа Серали ослабло.
Она не совсем вздохнула.
Почти.
Мара, по-прежнему осторожно, перевела взгляд на предплечье. «Здесь?»
"Да."
"Слишком?"
"Нет."
«Сообщите мне, если ситуация изменится».
"Я знаю."
Рука Мары замерла.
Серали открыла глаза.
В зеркале Мара смотрела на неё в ответ.
«Да», — сказала Серали, слегка закатив глаза. — «Я сообщу вам, если что-то изменится».
Лицо Мары смягчилось.
Вполне достаточно.
"Хороший."
Они оставались в таком положении, пока вода в ванне не начала остывать.
Мара не настаивала. Она не предлагала обработать другое плечо, спину или что-либо еще, кроме того, что было предложено и принято. Она закончила последним медленным движением по больной мышце, затем убрала руку.
«Готово», — сказала она.
Серали открыла глаза.
Отсутствие тактильных ощущений вызывало странное чувство.
Неплохо.
Странный.
Ее плечо больше не болело. Оно все еще болело, но отдаленно, словно поверженный враг что-то бормочет в соседней комнате.
Мара протянула ей тряпку. «Хотите уединиться, чтобы закончить?»
"Да."
Мара тут же отступила назад. «Я пойду в гостиную».
Она собрала масло, соль, маленькое полотенце, которым пользовалась, и ушла, ничего не сделав.
Дверь оставалась полуоткрытой, потому что Серали предпочитал именно такое положение.
Серали еще минуту посидела в прохладной воде.
Ее тело ощущалось тяжелым. Не в ловушке. Тяжело, как вещи, которые устали, если им позволить быть уставшими.
Это было совсем не похоже на поцелуй с Аландрой.
Нет ничего лучше, чем лежать рядом с ней под теплым одеялом, пока между ними тихонько пульсирует связь.
Это было страшно, потому что она этого хотела.
Это было страшно, потому что она не знала, сможет ли это выдержать.
Это были разные страхи.
Оба уменьшились в размерах.
Она посмотрела на свое плечо. То же самое плечо. Те же шрамы. Та же история.
Меньше боли.
На этот вечер это казалось вполне невозможным.
Когда Мара наконец встала, вытерлась и оделась в темный халат, который, как она утверждала, все еще ненавидела, в гостиной ее уже ждал чай.
Серали сидела в удобном кресле у камина.
Мара налила.
Несколько мгновений никто не говорил.
Тишина не была пустой. Теперь в ней появилась структура. Знакомые уголки. Место, где боль могла отступить, не подвергаясь допросу.
Серали взял кубок.
У нее защемило в плече.
Совсем немного.
«Мара».
"Да?"
«Мне это не показалось ужасным».
Руки Мары замерли на чайнике.
Затем продолжил: «Я рад».
«В следующий раз мне это может совсем не понравиться».
«Это разрешено».
«В следующий раз я, возможно, откажусь».
«Это тоже разрешено».
«Возможно, я отвечу «да».»
Мара посмотрела на неё.
Не слишком много улыбаться.
Идеальный.
«Да, — сказала Мара. — И это тоже».
Серали посмотрела в свою чайную.
В камине тепло пылало пламя. Дождь стучал по окну. Где-то в кабинете стояла коробка с корреспонденцией Эверли, в которой лежали оценочные карточки, письма от пауков и место, теперь, по-видимому, предназначенное для свидетельств того, что Серали пережила еще одну форму доброты.
Она сделала глоток.
Затем очень тихо сказал: «Спасибо».
Мара кивнула головой. «Пожалуйста».
«Не придавайте этому значения».
"Конечно, нет."
Мара сидела напротив нее со своей чашкой, и Серали на этот раз поверила, что та, возможно, действительно послушается.
Глава 131: Возлюбленная
Как выяснила Серали, проблема с принцессой Эверли заключалась в том, что ее все любили.
Поначалу это показалось очаровательным.
Это было не так.
Очаровательная девушка олицетворяла собой вполне решаемую проблему: ребенок с яркими глазами, острым языком и талантом выманивать пирожные у взрослых, которые должны были бы быть осмотрительнее. Эверли, безусловно, обладала всеми этими качествами. Кроме того, она имела ужасающий политический дар заставлять закоренелых членов совета заметно смягчаться на публике.
Ивандер, начальник зернохранилищ, однажды попытался нахмуриться на нее и в итоге угостил ее медовой булочкой со своей тарелки.
Харрек, командующий стражей, обращался к ней с непроницаемым ужасом младшего офицера, вызванного на суд, а затем таял всякий раз, когда она спрашивала, предназначены ли его сапоги «для того, чтобы топать ими или только стоять».
Мариэль позволила ей прикасаться к моделям.
Верия исправила свою грамматику.
Дараван позволил использовать себя в качестве мебели.
Алландра сделала вид, что ничего не замечает, а это означало, что она всё это очень хорошо понимала.
В тот же день после обеда беспорядки начались в восточной галерее, где собрался суд на то, что Алландра назвала гражданским приемом, а Серали в частном порядке охарактеризовал как декоративную засаду.
Это не было полноценным придворным мероприятием. Ей трижды объясняли это различие, а значит, оно имело значение для людей, страдающих от множества различных видов страданий. Полноценное придворное мероприятие требовало формальной рассадки, геральдического объявления и одежды, которая создавала впечатление, будто все были зашиты в знак повиновения. Это был всего лишь «небольшой прием» для учеников храмовой школы, которые провели утро, осматривая дворцовые сады и представляя королеве рисунки защитных стен Миры.
Присутствовало всего сорок человек.
Видимо, это считалось мелочью.
Серали стояла у самого края галереи, откуда могла наблюдать, не становясь при этом мебелью. Комната была залита зимним солнечным светом, высокие окна выходили на сады, подстриженные на холод. На низких столиках стояли миски с поздними грушами и засахаренными орехами. Придворные ходили вежливыми группами, их голоса были мягкими и оттенёнными.
Серали не понравилось ничего, кроме груш.
Дети были наименее ужасными. Они двигались нервными маленькими узелками, одетые в синие школьные костюмы, сжимая в руках свернутые рисунки, перевязанные веревкой. Их учителя стояли рядом с ними с выражениями лиц людей, пытающихся предотвратить исторические инциденты.
Эверли же, напротив, выглядела так, словно родилась для того, чтобы быть ведущей.
На ней было бледно-золотистое платье с зеленым поясом, волосы были заплетены в косу, украшенную крошечными белыми ленточками, а лицо, выражающее серьезную ответственность, никого не обманывало. Она стояла рядом с Алландрой в центре галереи, приветствуя каждого ребенка с серьезностью монарха, принимающего послов.
«Это моя мама», — сказала Эверли одному мальчику.
Мальчик поклонился так сильно, что чуть не уронил свой рисунок.
Алландра склонила голову. «Добро пожаловать во дворец».
«А это капитан Дарава́н», — продолжила Эверли, указывая на Даравана, который стоял за плечом Алландры в строгом темно-синем костюме. «Он очень высокий и хорошо справляется с дверями».
Выражение лица Даравана не изменилось.
Мальчик с благоговением посмотрел на него. «Все двери?»
«В большинстве своем», — сказал Дараван.
Эверли кивнула. «Некоторые двери потайные».
Алландра сказала: «Эверли».
Эверли невинно моргнула. «Что?»
Серали взяла орех, посыпанный сахаром, и задумалась, достаточно ли четырех лет, чтобы понимать, что такое государственная безопасность.
Вероятно.
Хаген рассмеялся с противоположной стороны галереи.
Он пришел без приглашения, чего все ожидали, и никто не смог этому помешать. Он стоял у мраморной колонны с бокалом пряного вина, одетый в янтарно-черное, и наблюдал, как Эверли приветствует детей с выражением лица, которое Серали не мог точно описать.
Безусловно, это привязанность.
Развлечение, да.
Что-то ещё скрыто под поверхностью.
Что-то вроде голода, но не для ребенка. А для реакции окружающих на нее.
Это встревожило Серали.
Эверли обернулась, когда подошел следующий ребенок, и заметила Серали на другом конце галереи.
Ее лицо озарилось.
«Серали!»
Несколько человек обернули головы.
Серали на мгновение закрыла глаза.
Вот вам и наблюдение.
Эверли помахала обеими руками, чуть не опрокинув бумажную модель стены, которую несла стоявшая рядом учительница.
Алландра застала модель, даже не глядя.
Это было до ужаса впечатляюще.
«Иди сюда», — позвала Эверли.
Комната это заметила.
Конечно, все в комнате это заметили.
Серали прошла через галерею, потому что отказ принцессе на глазах у сорока человек казался ей политически хуже, чем подчинение ей.
А ещё потому, что Эверли махала рукой сильнее.
Когда Серали подошла к ним, Эверли схватила Серали за край собственного пояса, явно вспомнив правила о недопустимости прикосновений. Это, как ни странно, оказалось еще хуже.
«Серали, это Тавен», — сказала Эверли, указывая на мальчика. «Он нарисовал северную стену. На ней изображены птицы».
Тавен уставился на Серали широко раскрытыми глазами.
Не совсем страх.
Признание.
Детям тоже рассказывали истории.
Серали посмотрела на рисунок. Северная стена, нарисованная синим карандашом, простиралась по всей странице, огромная и неровная, с красными флагами и несколькими птицами размером с дома.
«Птицы являются полезным средством защиты», — сказал Серали.
У Тавена от удивления отвисла челюсть. «Правда?»
"Нет."
Алландра издала тихий звук, который, возможно, был предупреждением.
Серали добавил: «Но они хорошо нарисованы».
Тавен широко улыбнулся.
Эверли выглядела торжествующей. «Видите? Серали знает толк в стенах».
«Это становится для меня все большим проклятием», — сказал Серали.
Дараван прикрыл рот одной рукой.
Девушка рядом с Тавеном подняла взгляд на Серали. «Ты теневой маг?»
Учитель резко вдохнул.
Находившиеся неподалеку придворные замерли.
Выражение лица Алландры не изменилось.
Серали посмотрела на ребенка.
«Да», — ответила она.
Глаза девочки расширились. «Ты можешь создать тень?»
«Не в помещении».
Эверли многострадально вздохнула. «Из-за правления Мариэль».
Мариэль, которая с профессиональным вниманием осматривала бумажные стены в детской комнате, подняла взгляд. «Мое правило разумно».
«У вас много правил», — сказала Эверли.
«Большинство из них разумны».
«Некоторые очень шумные».
«Тоже разумно».
Девочка выглядела разочарованной, но не испуганной.
Это показалось полезным.
Эверли снова потянула за свой пояс. «Серали превратилась в теневую птицу, когда ей было больно».
Комната замерла.
Серали это почувствовал.
Алландра тоже так считала.
Эверли этого не сделал, потому что у Эверли была политическая тонкость падающей люстры и моральная убежденность храмового колокола.
«Даже тогда она была хороша в магии, — продолжила Эверли. — А сейчас она еще лучше».
«Лучше», — сказала Верия неподалеку.
Эверли обернулся. «Что?»
«Теперь она лучше владеет магией».
Эверли задумалась, затем посмотрела на Серали. «Ты лучше владеешь магией?»
У Серали дернулись губы. «К сожалению».
«Тогда леди Верия права».
«Часто», — сказала Верия.
Эверли оглядела её с ног до головы. «У тебя такое унылое платье».
Верия моргнула.
В галерее воцарилась тишина.
Плечи Мариэль начали дрожать.
Верия посмотрела на свое голубовато-серое платье, а затем снова на Эверли. «Оно уместно».
«Это печально и уместно».
Хаген прижал стакан к губам.
Ивандер закашлялся, прикрыв рот бородой.
Алландра закрыла глаза на одну секунду.
Серали посмотрела в потолок.
Верья с огромным достоинством сказал: «Я приму это к сведению».
Эверли довольно кивнула. «Тебе бы подошло желтое».
"Я не мог."
"Вы могли бы."
"Я не буду."
«Это другое дело».
Верья сделала паузу.
Мариэль прошептала: «Ты у неё в руках».
Верия посмотрела на неё. «Не надо».
Эверли уже отвернулась, завершив свою работу.
Серали наблюдала, как в комнате вокруг ребенка восстанавливается порядок.
Примечательно было не то, что люди смеялись. Примечательно было то, как они смеялись. Сначала осторожно, затем с нежностью, которая смягчала плечи и развязывала рты. Выражение лица Верии оставалось суровым, но Серали заметила едва уловимую теплоту в ее глазах, когда Эверли перешла к тому, чтобы сказать Харреку, что его пояс перекошен.
Харрек тут же опустил взгляд.
Оно не было кривым.
Он всё равно его поправил.
Ребёнка любили.
Искренне.
Широко.
Опасно.
Серали почувствовала, как эта мысль холодно осела у нее под ребрами.
Потому что любовь не всегда защищает.
Иногда это заставляло людей охотнее строить будущее вокруг ребенка, даже не задумываясь о том, кем он может стать.
Эверли подпрыгнула к Ивандеру, который стоял у столика с угощениями, держа в руках тарелку с грушами и с выражением лица человека, которого вот-вот ограбят.
«Лорд Хлеб», — сказала Эверли.
Ивандер вздохнул. «Ваше Высочество».
«Ты сказала, что я могу увидеть медовые булочки».
«Я ничего подобного не говорил».
«Вы сказали, что зерно важно».
"Это."
«Медовые булочки — это зерно».
«Они нерационально используют зерно».
«Можно мне один?»
Ивандер пристально смотрел на неё.
Эверли смотрела в ответ.
Через три секунды он достал из накрытого блюда булочку с медом и положил ее ей на тарелку.
"Один."
Эверли широко улыбнулась. «Спасибо, лорд Хлеб».
«У меня есть титул», — пробормотал он.
«Это ваша должность».
Серали наклонилась к Алландре. «Он это допускает?»
Губы Алландры слегка изогнулись в улыбке. «Он утверждает, что нет».
«Убедительно».
Хаген появился с другой стороны от Серали, потому что, по-видимому, призывать демонов не было необходимости, если привлекать принцев, плохо о них думая.
«Его титулом был "Лорд Хлеб" на протяжении шести месяцев, — сказал он. — Этот человек с удивительной грацией подчинился ему».
Серали не смотрел на него. «Это был официальный отчет о капитуляции?»
«Нет. В официальном отчете говорится, что он оказал доблестное сопротивление и был побежден превосходящим обаянием».
«Ах. Военное поражение».
"Общий."
Алландра посмотрела на Хагена. «Тебе нравится?»
«В огромной степени».
«Это меня беспокоит».
"Должно."
Эверли принесла свой медовый рулет Даравану, подняв его вверх. «Капитан Дараван, хотите половину?»
Дараван посмотрел на свиток, затем на королеву, а потом снова на Эверли. «Это очень щедро, Ваше Высочество».
Эверли отломил кусочек, который с натяжкой можно назвать символическим, и передал его ему.
"Там."
Дараван серьёзно принял это. «Спасибо».
Хаген пробормотал: «Пир».
Дараван с серьезным и сдержанным видом съел крошку. «Превосходно».
Вечно сияла.
Серали наблюдал за ним.
Дараван, которому довелось пережить бунты, пограничные набеги, враждебных дворян, вспыльчивость Алландры и ужасы этикета брачных союзов, стоял там, жуя крошку медового рулета, словно это был священный долг, потому что его ему дал четырехлетний ребенок.
Возлюбленный.
Да.
Очень.
И все же этого, возможно, недостаточно для старых семей, которые предпочитали наследников дочерям и возможность доверительного управления.
